О миграции

1. Люди едут из бедных стран в богатые вовсе не потому, что там живут добросердечные леваки, готовые задарма кормить понаехавших и при этом терпеть их дикость, агрессию и преступления. Они едут туда, потому что буржуазии богатых стран нужна рабсила, готовая работать много за маленькие по местным масштабам деньги. И не надо говорить, что приезжие объедают местных - это местная буржуазия получает за счёт их эксплуатации прибавочную стоимость.

Поэтому все недовольные самим фактом миграции пускай дружненько начинают готовить коммунистическую революцию - капитализм решить эту проблему неспособен в принципе, потому как он её и порождает. Даже идеальный борец с "понаехавшими" Гитлер понавёз в Германию кучу народа, - правда, безо всякой демагогии про мультикультурализм и прочих прикрас, а на положении откровенных рабов.

2. Дикость и забитость мигрантов выгодны прежде всего местной буржуазии - чужаку, не знающему местных языка и культуры, желательно ещё и нелегалу, надо платить куда меньше, нежели более-менее цивилизованному, знающему свои права. Поэтому буржуазия(посредством давно продавшихся её псевдолевацких партий) и насаждает мулитикультурализм, тем самым консервируя дикость приезжих. Но если приезжие дикие и отсталые - не удивляйтесь, что среди них будет высок уровень преступности.

Из первого пункта видно, что миграция как таковая неустранима, пока не устранён капитализм, а это пока не представляется возможным. Стало быть, единственный будь свести к минимуму беды от миграции не в том, чтобы её запретить(поскольку мигранты нужны экономике, они всё равно будут, но ещё более бесправные и забитые - что, в свою очередь, повлечёт и рост преступности среди них), а в том, чтобы придать ей цивилизованный характер - исходя из нужд экономики определить, сколько нужно людей, отобрать их, обучить языку и вполне легально завезти. Люди лезут в исламский фундаментализм отнюдь не от хорошей жизни, и если нормально интегрировать их в местное общество, они забудут Аллаха и шариат, как страшный сон. 

Финал

Два года назад я был дико впечатлён тем, как Барса играет в отборе. Что они атакуют круто - это и тогда новостью не было, а вот их умение лишать соперника пространства и душить все его попытки атаковать я вполне осознал именно тогда. Манки начали активно, но забить не забили, а наоборот пропустили, после чего Барса так и не дала им сделать что-то серьёзное. Впрочем, роль гола не стоит преувеличивать - нельзя полтора часа играть на пределе, всё равно пришлось бы остановиться - и случилось бы ровно то же самое. Мораль - попытка манков сыграть в свою игру провалилась, и равное владение мячом(в матчах Барсы - большая редкость) было слабым утешением.

Вообще вспоминается только одна более-менее успешно сыграть против Барсы первым номером - Валенсия прошлой осенью. Тогда в первом тайме казалось, что настоящая Барса - это не Барса, а её противник. Правда, во втором тайме всё вернулось в нормальное состояние - барсюки  взяли, да и забили два. В общем, закономерно - если две команды играют в одинаковый футбол, с очень большой вероятностью победит та, у которой игроки сильнее.

Пересмотрел я давеча финал 2009-го, и былого ощущения от игры Барсы в отборе уже не было. Как выясняется, за два года они сильно прибавили в тактике и сыгранности, правда, чуть потеряв в плане состава - Это'О и Анри в сумме таки покруче Вильи и Педро. Но и манки нынче уже не те - игра Барсы для них откровением не была, они к ней готовились. И действующими королями они себя не считали - как раз наоборот, все знали, что фавориты не они. Но зато вплане они потеряли гораздо больше - адекватной замены Роналду и Тевесу так и не нашлось. Конечно, восстановившиеся Пак и Валенсия сейчас хороши, работают очень много, но победу в финале ЛЧ должны делать игроки поискуснее. Тот же Нани хоть и малополезен в отборе, но атаку своим выходом оживил. Если прибавить к этому старого и игравшего не на своём месте Гиггза - печальная картина ясна, даже странно, что до матча многим(и мне в том числе) казалось, что шансы манков хоть и меньше 50%, но не сильно.

Но они пободались. Первый тайм был великолепен - высокие скорости, борьба. Даже пропустив, МЮ умудрился отыграться, хотя многие считали, что гол Барсы позволит ей царить на поле. Но ничего, кроме бодания, по большому счёту не вышло - внятного рисунка игры у МЮ не было, а у Барсы был, хоть и несколько размытый отчаянной борьбой соперника. И когда манки замотались,  она спокойненько всё решила, забив два дальних гола и порвав тем самым самое слабое звено МЮ - центр полузащиты. Это был конец, что-либо сделать манки уже не могли. Впрочем, и так получился довольно неплохой финал - манки держали интригу и сохраняли накал борьбы до второго тайма, в то время как в двух предыдущих финалах настоящей борьбы вообще почти не было, и победитьль был наголову сильнее. Но по-настоящему круты финалы двух примерно равных команд.

В общем, вывод таков - состав МЮ слишком слаб, чтобы на равных бороться с Барсой, а тактики, способной компенсировать слабость состава, не нашлось. Вообще МЮ - слишком довольно атакующая команда, и комбинирует чаще, чем лонгболит, т.е. несколько похожа по манере на Барсу . Ну а про итог сходства тактик и неравенства составов - см. выше. Для сравнения - прошлогодний Интер Маура(по игрокам сильнее сегодняшнего МЮ, но таки слабее Барсы) имел осмысленную антибарселонскую тактику("11 в штрафной") и последовательно гнул её до конца, а не ошалело носился по полю, как манки сегодня. Жаль, что подъём Барсы Гвардиолы совпал с падением Рафы Бенитеса - может, великий мастер антифутбола смог бы что-нибудь придумать?

И по людям. У Барсы всё как всегда, у МЮ хорош Видич. Но до чего же крут Руни! Надоели эти золотые мячи безликому роботу-технарю, лучше б наградили разок настоящего живого футболиста. Месси без полузащиты - ноль, а Руни, когда его команду смяла неодолимая сила, всё таки боролся, шёл вперёд сам и тащил других.

О свободе слова

Полная свобода каждого выражать и сколь угодно широко распространять свои мысли имеет смысл только тогда, когда все равны как по социальному положению, так и по способности к интеллектуальной деятельности. В таком случае свобода слова позволяет вовлечь в поиск оптимального решения некой проблемы наибольшее количество людей, а значит и наибольшие интеллектуальные ресурсы, и получить таким образом наилучшее решение.

Однако же если картина далека от описанного выше идеала, то и целесообразность абсолютной свободы слова сомнительна. Если некая группа граждан некомпетентна и при этом не осознаёт своей некомпетентности, то для них свобода слова является свободой распространения заблуждений. Это накладывает вполне естественные ограничения на распространение информации, причём действуют они во всех странах, и даже в тех, которые считаются олицетворениями свобод. К примеру, школьная программа, несущая громадный объём информации и оказывающая на потребителей этой информации весьма существенное влияние, никогда не включает в себя изложение всех мыслимых мнений и точек зрения, но, напротив, находится в весьма узких рамках. 

Правда, борцы за свободу слова по большей части этого просто не замечают, считая, что главное - это возможность сказать, пусть даже сказанное останется гласом вопиющего в пустыне, а не возможность донести информацию. Если же встать на последнюю, то свободы, конечно, нет нигде - одни точки зрения представлены в школьной программе, телевизоре и газетах с миллионными тиражами, а другие нет. И все эти источники отнюдь обращены отнюдь не к описанным вначале идеально-разумным людям, способным обдумать все варианты и прийти к правильным выводам, но, напротив, формируют мнения.

Далее, свобода слова может означать пропаганду мнений, носящих вредный(по мнению субъекта, выясняющего своё отношение к свободам) для общества характер. Одно дело - общество разумных и равных, после серьёзного размышления сообща принимающих решение - тут можно спокойно смириться с тем, что это решение не совпадает с твоим собственным. И совсем другое дело - религиозные фанатики, вербующие последователей, чтобы потом с их помощью жечь еретиков и книги, или какие-нибудь фашисты, опять же вербующие народ, чтобы с его помощью установить диктатуру. Почуяв, что дела пахнет костром или пулей для него лично, любой, имеющий хоть сколько-нибудь мозгов, свободолюб немедленно откажется от милых его сердцу свобод и согласится закрутить гайки, чтобы отвратить угрозу.

Итак, свобода слова как абсолют, требующий догматического принятия и неукоснительного выполнения, не выдерживает никакой критики. Но перейдём от абстракций к конкретике наиболее распространённых ограничений свободы слова.

Цензура применяется прежде всего правящими классами с целью закрепления и укрепления своего господства над угнетёнными. Соответственно её жертвами становится всё, что направлено на подрыв господствующего строя и освобождение угнетённых - обличения как частных проявлений угнетения, так и общей их картины, призывы к борьбе. Следовательно, отсутствие цензуры и свобода слова угнетённым выгодно.

Но возможны и случаи, когда цензура направлена против врага угнетённых - или когда они освободились от угнетателей(а-ля Гражданская война в России), или когда они в союзе с угнетателями ведут борьбу против кого-то третьего(а-ля ВОВ или освободительные войны Французской республики). В таком случае цензура угнетённым, конечно, выгодна и её существование целесообразно, однако же им не стоит забывать, что это оружие может быть легко обращено против них самих(например, весьма распространена традиция списывать революционную агитацию на происки внешних врагов), и стараться не допустить этого.

Зачем нужна художественная литература?

Лень писать подробно, пусть будет схематично-тезисно, тем более что информативность примерно та же.

Можно было бы написать об искусстве вообще, но лучше я выберу область, в которой более-менее разбираюсь.

Ответы типа "Чтобы не быть бездуховным быдлом" или "Убить/приятно провести время и только"  отметаем по причине полного убожества.

Художественная литература описывает систему "человек +мир вокруг"(всегда найдутся любители выбросить вторую часть, но мы материалисты, а значит признаём, что сознание определяется бытием и затем существует в постоянной обоюдной связи с ним).

От трудов по социологии и психологии художественную литературу отличает способность вызывать сопереживание - определённым образом менять психологическое состояние читателя. Психологическое состояние(или, если угодно, эмоциональное состояние, или положение точки сборки) - вещь слишком фундаментальная и слишком сложная, поэтому я и пытаться не буду что-то ещё пояснить, надеясь, что примерное интуитивное понимание и так наличествует у всех. Следует понимать, что сопереживаем мы прежде всего литературному произведению, передающему некое психологическое состояние, и только опосредованно - описываемым героям. Сопереживать последним мы порой и вовсе не в состоянии - к примеру, при описании боли мы не можем её почувствовать, и будем сопереживать на уровне "как он страдает, бедняжка".

Возможности сопереживания вообще ограничены. Оно осуществимо, если психология автора и психология читателя построены из одинаковых деталей - только в таком случае автор может с помощью своего произведения собрать в голове у читателя такую же конструкцию, какая есть в его собственной голове. Естественно, конструкторы у всех разные - во-первых в силу различия условий, в которых они формировались, во-вторых в силу чрезвычайной субъективности психологических форм, даже соответствующих одному и тому же содержанию(то есть они-то тождественны с точностью до некоего, извините за выражение, изоморфизма, но этот изоморфизм ещё надо найти). Первое обстоятельство накладывает принципиальные ограничения на возможность понимания произведения, второе - усложняет восприятие. Далее, даже если произведение и создаст в голове требуемую конструкцию, она может работать существенно по-разному, что её в этой голове окружает.

Определивши предмет, можно смотреть, какой можно из него извлечь профит. Собственно говоря, определение здесь самодостаточное. Ему может удовлетворять и нехудожественная литература, и могут найтись достаточно бездарные художества, которые ему не удовлетворят. Итак, профит.

Во-первых - понимание психологии, своей и чужой, сейчас и раньше, причём не только внешнее(как это делается в науке психологии), но и позволяющее самому перенестись на чужое место - т.е. понимание более глубокое и разностороннее.

Во-вторых понимание собственной психологии, осознание способов изменения психологического состояния) позволяет ей управлять. Можно изничтожать негативные психологические состояния(всяческие депрессии и ненужные переживания, например) или не допускать их возникновения. Можно культивировать позитивные состояния: увеличивать удовольствие от жизни, повышать эффективность умственной работы, оптимизировать отдых и т.д. Причём возможность управлять своим психологическим состоянием позволяет менять его в зависимости от внешних задач.

Наука и жизнь: об условиях существования нормальной науки в обществе

Совершенно очевидно, что наука(здесь и далее под "наукой" подразумевается не только система представлений о мире и методов их получения, но и социальный институт, который этим занимается) не может существовать, если у общества(вместо этого слова надо как правило, хоть и не всегда, писать "правящая верхушка") нет в ней потребности, если оно банально не желает давать ей деньги на исследования. Собственно говоря, одного этого уже достаточно для печальных выводов - верхушке современной России наука не нужна абсолютно, о чём подробнее будет идти речь ниже. Но проблему места науки в обществе такая банальность отнюдь не исчерпывает.

Не надо примитивизировать. Явно нигде не высказывается, но постоянно подразумевается, что достаточно дать учёным много-много денег, и великие открытия, равно как и Нобелевские премии за них, посыпятся в огромных количествах. О том, откуда берётся наука и каким образом она работает, не говорится, - такое ощущение, что это свалившееся с небес чудесное устройство, на входе в которое загружаются деньги, а на выходе получаются открытия.

На самом же деле наука - неотъемлемая часть общества, и вариантов влияния общества на неё - великое множество. Для начала, учёный - это тоже член общества, он им воспитан и в нём живёт, и ему как правило не чужда система ценностей всех остальных членов общества. И если общество не прививает любовь к знаниям и стремление к добросовестной работе, зато ставит на первое место деньги, карьеру и известность - не удивляйтесь, что научные работники будут заняты прежде всего приобретением всех этих благ, а наукой - лишь постольку-поскольку. Начнутся интриги из-за распределения денег и постов, не будет редкостью приписывание чужих заслуг себе, с помощью всяческой демагогии финансирование будет выделяться на какую-то ерунду, будут выдумываться дутые научные сенсации, а результаты исследований порой будут трактоваться и подаваться не объективно, а так, чтобы грантодателям понравилось.

Далее, помимо системы ценностей учёному присуща ещё и господствующая в обществе система предрассудков и представлений о мире, которая вполне может повлиять на его работу. Например, в старые-добрые времена церковь, на правах обладателя эксклюзивного канала связи с высшими силами, навязывала всем и каждому обширнейший набор неправильных представлений о мире. Причём те, кто в своей научной деятельности был скован рамками этих представлений, чаще всего не могли выйти за них не потому, что боялись инквизиции, а потому, что привыкли к ним и просто не могли и не хотели представить себе какие-либо альтернативы. Сейчас времена полиберальнее, конечно, в цивилизованных странах никого особенно не сжигают, но смягчение нравов не привело к коренному их изменению, и, например, зависимость результатов исследований по глобальному потеплению от того, финансирует ли их компания, занимающаяся "альтернативной энергетикой" или же нефтью, - не новость. С гуманитарными и общественными науками всё ещё хуже - с одной стороны, гораздо более очевидна опасность новых идей для существующих устоев, а с другой - намного больше вбитых с младенчества предрассудков.

И, наконец, самое главное. Знания обретают научность и истинность не тогда, когда решение об этом примет сборище учёных мужей(будь то учёный совет, президиум РАН или даже Нобелевский комитет), а лишь тогда, когда они подтверждены на практике, когда сделанные нами объекты работают именно так, как предсказывала наша наука, когда они дают нам новые возможности и увеличивают власть общества на природой.

Не стоит, впрочем, увлекаться и утверждать, что истинны только те знания, на основании которых создано и выпущено промышленностью не менее 100 миллионов штук каких-нибудь новых девайсов и получена прибыль не менее миллиарда. Минимально необходимое количество экспериментальных проверок новооткрытого явления может быть проделано и в лабораторных условиях, без серийного производства, а полученные на ста установках по всему миру графики, соответствующие теории, являются таким же практическим её подтверждением, как и надлежащая работа построенных в соответствие с ней 100 миллионов девайсов. То есть переход от единичного опыта к разносторонней и систематической проверке, конечно, необходим, но он как правило достигается уже на стадии научного исследования, а не промышленного производства.

Но это - лишь абстрактная возможность, справедливая для свалившейся с неба и уже идеально работающей науки. Наука же реальная, порождённая обществом и являющаяся его частью, должна сама доказывать свою полезность в общественной практике, то есть иметь применение в производстве. В применении к современному миру это означает предельно простую вещь: чтобы существование науки в целом(результаты деятельности отдельных индивидов или организаций в общем случае трудно предсказуемы) было оправданным для общества, она должна давать ему основу для повышения производительности труда при производстве чего-то уже известного, либо же для производства чего-то неизвестного, но повышающего возможности человека по влиянию на природу. И если мы рассматриваем науку не как нечто обособленное от общества, а как его часть, образовавшуюся в ходе общественного развития, то само её возникновение является закономерным результатом общественной производственной практики. Потребности развивающегося производства создали науку, потребности производства(пусть и несколько опосредованно) ставили и ставят перед ней цели, и производство же даёт учёным оборудование для исследований. Затем уже наука двигает производство дальше, оно в свою очередь вновь стимулирует науку и т.д...

В свете вышеизложенного вполне понятно, что одного только финансирования и некоего "социального заказа на открытия", оторванного от нужд экономики, недостаточно для успешного развития науки. Лет эдак 500 назад разнообразные короли щедро финансировали исследования в области поисков философского камня, призванного затыкать дыры в истощённой войнами и высочайшими забавами казне, благородные доны не жалели врачам денег на средства для улучшения потенции, благородные донны - на омоложение, а те и другие вместе - на лекарства от сифилиса. Деньги щедро платились и потребность была - но, оторванная от реального уровня развития техники своего времени, она не могла быть и не была удовлетворена. Золота из грязи, бессмертия и вечной молодости не случилось, да и с сифилисом и потенцией дела обстояли не лучшим образом.

Впрочем, есть и современный пример того, как разрыв между желаемым и возможным при нынешней технике ведёт к малонаучным результатам. Наука, конечно, не обязана решать исключительно утилитарные задачи и давать самоокупаемость за полгода. Как раз наоборот - для серьёзного прогресса в долгосрочное перспективе необходимы фундаментальные исследования, в перспективе способные дать(и, как показывает предшествующий опыт, дающие) принципиально новые технологии. Но когда стремление залезть вглубь выходит за пределы, диктуемые возможностями существующей техники, - получается теория струн, в которой придуманы пара десятков новых измерений, но нет никаких экспериментально проверяемых следствий. Я, конечно, допускаю, что тамошняя математика отличается неземной красотой и потом, возможно, найдёт уйму применений - но сейчас, пока экспериментальных подтверждений нет(и не может быть) - это не наука.

А теперь побольше конкретики. Буржуазии нужна наука для повышения прибылей - разработать новую технологию и сделать товар, которого у конкурентов нет, и на его продаже срубить бабла, или же просто произвести товар с меньшими трудозатратами, нежели у конкурента, а затем либо наслаждаться более высокими прибылями, либо чуть сбавить цену и увести у конкурента покупателей. Потом, правда, конкуренты тоже освоят новую технологию, стороны сравняются и гонка продолжится. И буржуазия финансирует наукуи ставит ей цели: прикладную - в собственных исследовательских подразделениях, фундаментальную, для прибылей в перспективе, - с помощью буржуазного государства или различных фондов. СССР тоже была нужна наука - для усиления армии, и не зря главные советские успехи были достигнуты в физике, доказавшей свою полезность в ходе ядерного проекта, и в исследовании космоса, которое было побочным продуктом военного ракетостроения.

А вот современной России, экономика которой основана на продаже по многократно завышенным ценам углеводородов, наука не нужна абсолютно: добычу и транспортировку нефти и газа особо наукоёмким занятием не назовёшь. Если же говорить о других более-менее развитых отраслях промышленности, то металлургия тоже не слишком наукоёмкая, военная промышленность не имеет серьёзных заказчиков и в основном выживает за счёт советского наследия. К тому же правила диктует основная отрасль - сырьевая.

А поэтому рассуждения в духе "у нас же куча денег, давайте часть из них пустим на развитие науки, а вороватых чиновников накажем" выглядят фантастикой. Чиновники, в том числе и те, которые должны наказывать, не могут не воровать и не могут стремиться развивать науку - просто потому, что существующая экономическая система, основанная на шальных нефтяных деньгах, делает их такими и только такими. Но даже если бы свершилось чудо и большая куча денег регулярно выделялась учёным, никаких особо серьёзных результатов это не дало бы. Учёные - такой же продукт общества, как и чиновники, и точно так же, получив доступ к деньгам, они начинают воровать. Но даже если бы не воровали и они, всё равно в отсутствие наукоёмкой экономики эта наука не имела бы практики для подтверждения своих результатов. А знания без практической проверки - не знания, то есть и наука без практики в виде участия в общественном производстве - не наука, и скорее всего даже при условии всеобщей добросовестности и отсутствия воровства всё свелось бы к придумыванию десятков скрытых измерений и изобретению философского камня.

О копирастии и справедливости

Надоело читать всякие глупости в оправдание как пиратства, так и копирастии. "Не хочу платить за всякое говно", "Понравится - куплю лицензию", "Пиратство = воровство, без него Творцы™ перемрут с голоду", "Не хотим платить Мерзким Корпорациям", "Интеллектуальная собственность ничем не отличается от материальной"(последнее редко заявляется прямо, но часто подразумевается)... Цель всей этой низкопробной демагогии - доказать, что моя и только моя точка зрения имеет право на жизнь с позиций Высшей Справедливости.

В общем, обычное сведение реальных проблем к абстрактным хорошо/плохо. Дитёнкам в малолетстве просто говорят - то делай, того не делай, то кака, а то ляля, и вырастают они с верой в добро и зло, но без понимания механики, представления о добре и зле породившей. А если бы понимание наличествовало бы - можно было бы подняться от морали на уровень выше и посмотреть, какая же борьба интересов эту мораль формирует.

Так вот с копирайтом интересная ситуация - мораль, сформированная в рамках старой, основанной на производстве материальных благ экономики, для бурно выросшей в последние годы и играющей серьёзную роль в общественном продукте "экономики интеллектуальной собственности" попросту не работает. Отсюда - все дурацкие выводы и взаимоисключающие параграфы, и без перехода к рассмотрению интересов избавиться от них не получится никак.

А вот если перейти - картина проста до безобразия. Есть копирасы, которые хотят побольше бабла и с этой целью принимают драконовские законы, не останавливаясь перед явным идиотизмом - деньги-то не пахнут. Есть пираты, которые могут получать стоящие денег хорошие вещи бесплатно и безнаказанно - и, естественно, пользуются этой возможностью. Всё остальное - пустая демагогия для самооправдания и благообразия. Существует, правда, и третья категория - копирасы, которые отстаивают идеалы копирастии и не имеют с этого никакого профита. Впрочем, есть подозрение, что либо они не столь безгрешны, как хотели бы казаться, либо у них нет особых поводов нарушать копирайт, и они строят из себя д'Артаньянов безо всякого убытка. Ещё один вариант - банальная слоупочность: люди просто ещё не поняли, что в интернетах не всегда обязательно придерживаться правил, принятых IRL, и не видят разницы между кражей кошелька и скачиванием фильма с торрентов.

Ливерпуль - Арсенал

Довольно скучный был матч - команды входят в сезон, к тому же ходжосоновский Ливер и дальше будет, наверное, играть скучно. Но плотность футбольных вкусностей всё же была на порядок выше, чем в среднем по чемпионату мира - два удаления, отыгрыш, борьба и интрига на последних минутах. Всё-таки клубный футбол рулит.

Ливер бодренько отыграл - хорошо защищались в первом тайме, вдесятером прижали пушкарей и забили в начале второго. Но силы в меньшинстве тают быстрее, и в итоге не смогли отбиться - вот, собственно, по конкретному матчу и всё. Рейна же до гола нагеройствовал достаточно, чтобы не валить потерянную победу лично на него - не выстояла вся команда.

Если же об игре команд "вообще", то про Арсенал писать нечего - каким был, таким и остался, всё так же красиво и не слишком эффективно комбинируют, всё так же лажает Альмуния. А вот контуры игры Ливера при Ходжсоне проясняются. Если при Рафе всё решалось в центре, так что защита, чудившая часто и дико, не так уж и много пропускала, то теперь команда садится чуть глубже. Нагрузка на оборону больше, прежние шалости теперь недопустимы - и их нет, Ходжсон там всё отладил, причём имея ровно тех же игроков. Пока не выдохлись - защищались почти что безукоризненно.

В атаке стало побольше английской топорности, бестолковости и  лонгбольности, что, конечно, не есть хорошо. Плюс Торрес не в форме(Нгог пусть и неплохо играл, но уровень всё же тот), Джеррарда зачем-то зафигачили в бокстубоксы, где он куда менее полезен для атаки... Вывод по сегодняшней игре - Ливер силён, но до манков и челсюков ощутимо не дотягивает, так что бороться им с Арсеналом и МанСити за третье да четвёртое места. Опять же и скамейка у них для чемпионства коротковата(но и на ЛЧ отвлекаться не надо). Впрочем, если вышеупомянутые баги с Торресом и Джеррардом пофиксят, да не продадут Маскерано - прогноз на чемпионат может существенно улучшиться.

Исторические параллели

Как бы ни были смешны попытки оправдать все преступления и недостатки советского режима ссылками на изобильные преступления буржуазных режимов или недостатки капитализма как такового, всё же развитие СССР во многом повторяло развитие буржуазных государств, а поэтому сравнение деталей такого развития представляет интерес. Картина получается примерно следующая:

1. Надо выбросить пропагандистские сказки о том, что, в отличие от основанного на неравенстве капитализма советский строй был социалистическим, все были равны, а государство пеклось лишь о благе рабочих и крестьян. На самом деле социализма никакого не было, реальным собственником средств производство была установившая в стране диктатуру партийно-государственная верхушка, и рабочих с крестьянами она эксплуатировала. И не надо кивать на сравнительно скромные условия жизни даже в высших властных кругах. Да, дворцов там не строили и яхт не покупали. Однако же и буржуа-пуритан, живших весьма скромно и целиком отдававших и себя, и свои капиталы делу было предостаточно - но от этого они не переставали быть капиталистами. Важно здесь прежде всего кто и в чьих интересах распоряжается средствами производства и прибавочной стоимостью, а не на что он тратит последнюю. Да и уровень жизни высокопоставленных чиновников(условной "внутренней партии") намного превосходил жизненный уровень рабочих и крестьян.
2. Как в СССР, так и в буржуазных странах зверства и мерзости приходятся на ранние этапы существования индустриального производства. В Англии(самой сферически-вакуумной капиталистической стране, к тому же долгое время бывшей самой прогрессивной, а значит развивавшей капитализм самостоятельно, а не заимствовавшей его у других) в ходе первоначального накопления капитала сгоняли крестьян с земли и грабили Индию; в СССР - опять же лишали земли крестьян, а потом, увлекшись отъёмом продуктов их труда, вызвали голод. Одинаковы условия возникновения промышленного производства: надо накопить первоначальный капитал и создать продавцов рабочей силы, для чего надо лишить их собственных средств производства, - похожими оказались и их проявления.
3. Промышленное производство при сохранении большого количества дешёвой рабочей силы позволяет правящему классу осуществлять сверхэксплуатацию и лишать трудящиеся классы гражданских прав. Кошмарные условия труда, в том числе и детского, в Англии первой половины XIX века общеизвестны; в сталинском Советском Союзе до подобного не доходило, но уровень эксплуатации был всё же высок, а уровень жизни - низок. Экономическая слабость угнетённых классов выливалась и в их политическое бесправие. В сталинском СССР всякие попытки протеста трудящихся против власти или просто критика в её адрес подавлялись решительно и безжалостно. Для буржуазных государств, находящихся на ранних этапах промышленного производства, характерны аналогичные явления: вспомним распространённый в  XIX веке имущественный ценз, дававший доступ к политической власти только достаточно обеспеченным(т.е. принадлежавшим к эксплуататорским классам) гражданам, или беспощадное подавление народных выступлений, или разнообразные диктаторские режимы, приходившие к власти при поддержке буржуазии, от Наполеона до Пиночета.
4. По мере развития промышленного производства в него постепенно вовлекается большая часть населения страны, количество свободной рабочей силы неуклонно сокращается, и условия, в которых проистекает классовая борьба, меняется. Постепенно уровень образования и сознательности трудящихся повышается, и они осознают необходимость бороться за свои права. Повышается уровень профессионального мастерства работников, а квалифицированному работнику не так легко найти замену, как вчерашнему крестьянину, который ничего особенно не умеет и, если вдруг потребует повышения зарплаты и улучшения условий труда, его можно заменить на другого крестьянина, готового работать за еду при любых условиях. И самое главное - как указано выше, запас таких вот незанятых крестьян в конце концов истощается, а значит правящий класс уже не может диктовать свои условия и вынуждена идти на уступки. С другой стороны, когда страна вовлечена в промышленное производство, производительность труда уже достаточно высока, чтобы обеспечить соответственно высокий жизненный уровень. Успехи эксплуатируемых в экономической борьбе влекут за собой и рост гражданских прав. Повышение жизненного уровня и политических свобод трудящихся характерно для поздних этапов развития как буржуазных государств, так и СССР.
5. Однако уровень жизни и уровень "свобод" в Советском Союзе даже на высшем этапе его развития был ниже, чем в современных ему буржуазных государствах. СССР ещё мог некоторое время быть с ними примерно на равных по уровню медицины, образования или социального обеспечения для народа, однако существенно отставал по потреблению товаров или площади жилья. По уровню соблюдения прав человека разрыв был куда серьёзнее: доперестрочный СССР дошёл только до невмешательства в личную жизнь граждан(что породило пресловутые разговоры на кухнях) да иногда - неких проявлений свободомыслия в печати. За открытую критику действующей власти или тем более политическую борьбу с ней карали по-прежнему.
6. И, наконец, главное. В буржуазную экономику заложены механизмы, обеспечивающие постоянное(хоть и не совсем однородное - вспомним кризисы перепроизводства) экономическое развитие, как экстенсивное(вовлечение новых масс населения в качестве продавцов рабочей силы и покупателей продукции), так и интенсивное(внедрение новых технологий, повышающих производительность труда). В советской экономике механизмов, стимулирующих развитие технологий, не было. Это не помешало за счёт заимствованных технологий в рекордно короткие сроки создать индустрию, но не дало ей устойчиво развиваться дальше, и началась стагнация. Именно она, а также существенно большая, нежели в передовых капиталистических странах, доля военной промышленности, и обусловили упомянутое выше отставание в жизненном уровне. Застой в экономике вызвал недовольство народа, который хотел больше материальных благ. Поэтому когда разразился экономический кризис, вызванный снижением цен на нефть(составлявшую основу экспорта, за счёт доходов от которого осуществлялись закупки товаров народного потребления) на мировом рынке, недовольный народ в конце концов сверг прогнившую государственную машину.

О корейском промышленном чуде

Я, похоже, навсегда останусь идиотом, который умничает на основании неведомо как полученной отрывочной и неполной картины, вместо того, чтобы всерьёз ознакомиться с предметом. Впрочем, убожество практически всех доступных источников меня немного оправдывает.

Я почему-то всегда думал, что азиатские экономические чудеса возникли благодаря прямым инвестициям западных компаний, то есть что они, привлечённые дешёвой рабсилой, вкладывали туда капитал и развивали тем самым индустрию - это, кстати, был один из путей развития капитализма в дореволюционной России. При этом я, правда, знал, что все крупнейшие тамошние компании принадлежат аборигенам, но, по глупой и греховной природе своей, считал, что это уже какое-то вторичное явление. Как оказалоссь - нет, ибо давеча я вычитал у Ланькова следующее:

С переворота 1961 г. и началась история южнокорейского варианта «диктатуры развития». Историки, скорее всего, никогда не придут к согласию по вопросу о том, какая связь существовала между авторитарным характером политической власти и экономическим ростом, однако невозможно отрицать того обстоятельства, что свой экономический рывок страны Восточной Азии осуществляли под управлением авторитарных режимов. Эти режимы главной своей задачей считали достижение и удержание высоких темпов экономического роста. В жертву этой задаче приносилось всё – и экология, и права человека, и национальная гордость. Диктаторский характер режимов позволял не образать внимание на голоса протеста, а при необходимости – и расправляться с теми, кто протестовал особенно активно. «Диктатуры развития» строили капитализм, однако их приверженность рыночной экономике не носила идеологического характера. Рынок и капитализм воспринимались просто как инструменты, эффективность которых была доказана практикой.

Новая власть не без оснований считала, что стабильность государства и само его сохранение зависит от того, удастся ли обеспечить экономический рывок. При этом проблемы, стоявшие тогда перед страной, казались практически неразрешимыми, ведь в Южной Корее практически нет никаких природных ресурсов, а практически вся промышленность, некогда созданная японцами, при разделе страны оказалась на Севере . 

Единственным наличным ресурсом Кореи были сами корейцы, и их готовность добросовестно работать за мизерную плату – в самом буквальном смысле слова, за чашку риса. Именно на это и была сделана ставка. 

Схема, которую режим Пак Чжон Хи и другие восточноазиатские «диктатуры развития» положили в основу своей стратегии, была проста: использовать иностранные кредиты и помощь, чтобы строить фабрики, которые бы работали на импортируемом сырье. Геополитическое положение Южной Кореи, а также постоянное подчёркивание твёрдого антикоммунизма новой власти немало способствовали тому, что Запад давал кредиты Южной Корее на самых льготных условиях. Впрочем, дело не сводилось к одним только идеологическим и стратегическим соображениям: Пак Чжон Хи делал всё возможное, чтобы у сеульских компаний на мировых финансовых рынках сложилась репутация надёжных заёмщиков. Продукция этих фабрик должна была отправляться на экспорт, а вырученные деньги – использоваться на закупку нового сырья и новых технологий, а также на развитие инфраструктуры и образования. Крмое того, Пак Чжон Хи использвал свою репутацию надёжного союзника Запада для того, что получать для южнокорейских компаний льготный доступ к рынкам развитых государств. Таким образом, вся страна превращалась в своего рода супер-фабрику, занятую переработкой импортного сырья. 

Поначалу, в 1962-1970 гг., ставка была сделана на лёгкую промышленность, которая отличалась трудоёмкостью, но не требовала ни квалифицированной рабочей силы, ни сложных технологий. Деревенские девушки, работая по 12-14 часов в день и получая зарплаты в 10-20 раз ниже американских или западноевропейских, шили рубашки, делали парики, мягкую игрушку. В те времена ткани и одежда составляли примерно половину всего корейского экспорта (41% в 1965 г.). 

К началу семидесятых годов накопленный опыт и капитал дали возможность сделать следующий шаг – от лёгкой промышленности, от плюшевых мишек и париков к металлургии, судостроению, химической промышленности. Именно в это время в Южной Корее появляются металлургические комбинаты, которые вскоре превращают страну в одного из крупнейших в мире производителей стали, а также верфи, которые уже к 1980 г. производили около трети всего мирового тоннажа новых кораблей. За металлургией и судостроением последовала автомобильная промышленность, развертывание которой началось около 1976 г., а за ней – электроника, эпохой развития которой стали уже восьмидесятые. 

На протяжении почти двух десятилетий правления Пак Чжон Хи годовой рост ВНП составлял 8-10%, изредка поднимаясь до 12-14% и никогда не опускаясь ниже 6%. Ко всеобщему удивлению, Южная Корея, положение которой еще недавно казалось абсолютно безнадежным, неожиданно превратилась в одну из самых быстрорастущих экономик планеты (и удерживает это положение до сих пор). 

Разумеется, развитие страны при Пак Чжон Хи было капиталистическим. Однако капитализм этот обладал рядом своеобразных черт. Во-первых он носил отчётливо выраженный дирижистский характер, то есть контролировался и направлялся государством. Государство вырабатывало стратегию развития, а частные фирмы послушно выполняли приказы власти. С самого начала ставка была сделана на крупные многопрофильные концерны, которые были бы тесно связаны с правительством. Строго говоря, по-настоящему крупных фирм в Корее в 1961-1962 гг. не было, так что их пришлось создавать искусственно. Именно так появились нынешние корейские монополии – "чэболи". По сути, все крупнейшие корейские компании -- и "Хёндэ", и "Самсон" ("Самсунг"), и LG достигли своих гигантских размеров потому, что когда-то их основатели были выбраны генералом Пак Чжон Хи на роль корейских "олигархов". Вдобавок, государство и само активно инвестировало в экономику – в первую очередь, в инфраструктуру, в те отрасли, которые не дают немедленной отдачи, но необходимы для развития экономики в целом. 

Немалую роль в «экономическом чуде» сыграла обильная иностранная помощь – в основном американская, отчасти японская. США при этом руководствовались, в первую очередь, военно-политическими интересами: Южная Корея всегда была важным союзником США в Восточной Азии.

Нет сомнений в том, что режим Пак Чжон Хи и его менее удачливого преемника Чон Ду Хвана был диктатурой, хотя и мягкой по сравнению с Северной Кореей (количество политзаключёных на Юге измерялось тысячами, а не десятками и сотнями тысяч, как на Севере). Но на первых порах, до начала 1970-х годов, экономические достижения ничего не давали большинству жителей страны, которые, несмотря на тяжелый труд, по-прежнему оставались нищими. В этих условиях правительство было готово поддерживать политическую стабильность любыми средствами. С особой свирепостью подавлялись попытки создания независимых профсоюзов, а также организации забастовок. С точки зрения власти, подобные попытки могли нарушить работу хрупкого механизма корейской экономики, ведь важным преимуществом Кореи в международной конкурентной борьбе была дешевизна рабочей силы, готовность рабочих трудиться за мизерную зарплату. 

В последние годы своего правления, несмотря на продолжающийся экономический рост, правительство Пак Чжон Хи стало постепенно терять народную поддержку. Фактически, именно экономический успех «диктатуры развития» предопределил её политический конец. Результатом экономического роста стало формирование образованного среднего класса. Эти люди – клерки, инженеры, квалифицированные рабочие и, особенно, студенчество – отнюдь не приветствовали диктаторские методы управления страной, и стремились к введению демократии. После того, как в октябре 1979 г. Пак Чжон Хи был убит одним из своих приближённых, в стране развернулось массовое движение за установление демократии. Главным проявлением этого движение стало восстание в г. Кванджу, на юге страны, которое было подавлено весной 1980 г. с немалой жестокостью. Новый военный переворот, совершённый генералом Чон Ду Хваном, на несколько лет отсрочил неизбежное: победа демократических сил произошла только в 1987 г. К тому времени Южная Корея в экономическом отношении уже превратилась в развитую капиталистическую страну.

То есть основную роль в развитии промышленности играли не иностранные компании(они, наверное, тоже были, но в существенно меньших масштабах), а собственное правительство, занимавшееся этим за счёт кредитов и подачек, дававшихся третьему миру для борьбы с советским влиянием. Этот вариант тоже, кстати, активно применялся в царской России, но в данном случае куда интереснее параллели с Советским Союзом, обнаруживающие весьма интересные как сходства, так и различия.

И там, и там индустрия развивалась руками государства, установившего в стране жёсткую диктатуру. Правда, у корейцев было преимущество в виде западных денег, составивших первоначальный капитал, в то время как в СССР он создавался за счёт продажи зерна - но и тут с этой задачей справились. И там, и тут, когда в индустриальное производство была вовлечена большая часть населения, диктатура в конце концов рухнула. Квалифицированных рабочих и служащих уже нельзя эксплуатировать так же беспощадно, как неграмотных крестьян; когда в промышленное производство вовлечены все, наёмный работник уже не боится, что его место займёт крестьянин, готовый выполнять ту же работу за чашку риса, и поэтому может успешно бороться за свои права. С другой стороны, верхушка уже почувствовала, что промышленная мощь, находящаяся в её распоряжении, достаточно велика, чтобы спокойно жить в своё удовольствие, и уже не желала терпеть над собой диктатуру, ограничивающую её свободу.

Но при всех сходствах советский и корейский режимы имели важнейшее отличие: корейская экономика была ориентирована на экспорт, советская - на производство военной продукции. Соответственно падение корейской диктатуры было абсолютно безболезненным - если ты покупаешь сырьё за границей и туда же продаёшь продукцию, тебе не важно, стоит ли у тебя над головой генерал с автоматом. С другой стороны, крах советского государства означал прекращение государственных заказов для военной промышленности, а значит и её крах. Выжить смогли лишь отрасли, способные существовать на мировом рынке: добыча сырья и металлургия. Производство же собственно оружия было обречено на гибель - немногочисленные заказы от стран третьего мира не могли спасти экономику, содержавшую сильнейшую армию мира; армии же стран Запада закупали, естественно, оружие у своих производителей. То есть системообразующая отрасль промышленности рухнула - вот и причина всех бед.

Чемпионат мира, часть 6. На классе

Подробно писать лень, поэтому констатирую только самое главное. В полуфиналах и матче за третье место был отличный футбол, но заканчивалось всё слишком предсказуемо - побеждал тот, кто должен был победить, причем эти победы вытекали не столько из логики игры, сколько из командного класса. Голландия на классе обыграла Уругвай, Испания в напряжённой закрытой(мои прогнозы таки не сбылись - немцы не играли в размен; однако, сыграв закрыто, они перестали быть той волшебной командой, которая восхищала всех) игре за счёт большего мастерства и сыгранности таки одолела немцев, теперь вот немцы на классе обыграли Уругвай. В последнем счёте речь не столько о командном классе, сколько о вратарском: Бутт сделал несколько отличных сэйвов, а Муслере можно высказать претензии по каждому из пропущенных мячей(кроме, возможно, последнего - там он не ошибался. но, правда, и ничего другого тоже не делал, просто стоял). И это вполне закономерно: у уругвайцев довольно слабый состав, и она дал сбой на самой ответственной позиции - в воротах. Впрочем, ляпов Муслеры не сделал бы не только вратарь экстра-класса, но и обычный кипер уровня середняков европейских чемпионатов.

Теперь остаётся надеяться на красивую и непредсказуемую игру в финале, но верится слабо, победа Испании опять-таки на классе кажется куда более вероятной.