Интриги не всемогущи, а вожди не самостоятельны. За всеми играми верхов стоит огромный и сложный общественный механизм, который легко может направить их на нужный путь. Прекрасный пример приводит Маргарита Валуа:
...в крайнее негодование по поводу моего брата герцога Алансонского, считая подозрительным и нетерпимым его союз с королем моим мужем и полагая, что именно я явилась главным связующим звеном, поддерживающим их дружбу. Он решил, что самый лучший способ их разлучить – поссорить нас всех посредством мадам де Сов, которую в то время оба они обхаживали: с одной стороны, направив ее усилия на ухудшение моих отношений с мужем, а с другой – на поддержание большой ревности друг к другу у обоих принцев. Этот отвратительный замысел, источник и причина стольких бед, трудностей и горя, от которых потом пострадал и мой брат, и я сама, был претворен в жизнь с изрядной злобой, хитростью и умением, – так, как и было задумано.
...я приняла сторону партии моего брата герцога Алансонского и способствовала его сближению с королем моим мужем, посему, нужно всегда использовать любой повод, чтобы осуществить задуманное намерение – положить конец дружбе моего брата герцога Алансонского и короля моего мужа, одновременно поссорив меня с королем Наваррским и столкнув их обоих на почве ревности к их общей страсти – мадам де Сов. <...>
Спустя немного времени она вызвала такие чувства у моего брата и моего мужа, до тех пор равнодушных и спокойных, что в своей страсти, как это случается с молодыми людьми, они забыли обо всех своих амбициях, долге и замыслах и не могли думать ни о чем другом, кроме любви к этой женщине. Из-за нее они прониклись друг к другу огромной и пылкой ревностью, и хотя мадам де Сов также была в связи с герцогом де Гизом, Ле Га, г-ном де Сувре и многими другими дворянами, которые были более любимы ею, чем эти двое, и которые не боялись ревности ни того, ни другого, мой брат и мой муж не обращали на это внимания! Эта женщина, чтобы лучше сыграть свою роль, убедила короля моего мужа, что я ревную его к ней и по этой причине поддерживаю моего брата! Мы так легко верим тому, что нам говорят люди, которые нас любят... Мой муж поддался на эти слова, отдалился от меня и стал более скрытен, чем кто-либо иной, – то, что ему до тех пор было не свойственно.
Гугеноты в лице Генриха Наваррского и умеренные католики в лице младшего брата короля герцога Алансонского заключили союз. Посредником была Маргарита - жена первого и любимая сестра второго. Чтобы расстроить этот союз, Екатерина Медичи подсунула им любовницу, в борьбе за холодное сердце которой два молодых балбеса совершенно разругались. К тому же наличие любовницы портило и отношения мужа с женой. Задумано и исполнено было блестяще, но закончилось весьма прозаическим образом.
...добрые советники короля моего мужа дали ему понять, что существует злобный замысел, который ведет его к краху (поссорив его с моим младшим братом и со мной, его разделили с теми, на чью поддержку он должен полагаться, затем, чтобы после низвести его и не принимать во внимание, тем более что король уже не выказывал ему большого расположения и игнорировал). Эти советники заставили его поговорить с моим братом <...> Поэтому, видя, что их ссора ведет к падению обоих, они решили объединиться вновь и покинуть двор, дабы, окружив себя друзьями и слугами, потребовать от короля достойного положения и обращения, в соответствии с их рангом.
Приближённые просто сказали балбесу, чтобы он не валял дурака и делал то, чего требует партия. Вожди - не одиночки, а представители тех или иных общественных групп, которые при необходимости наставят вождей на путь истинный, а если те неисправимы, то найдут новых. Поэтому объяснять интригами можно лишь локальные события, а в вещах более глобальных нужно искать более глубокие причины.
Всё это отнюдь не отменяет важности интриг. Как минимум частичного успеха Екатерина Медичи всё же достигла, и враждебный ей союз временно ослабила.
Размявшись на простом, рассмотрим интригу экстра-класса, - Варфоломеевскую ночь. Недавно как раз была годовщина - 450 лет. Резня, которую наблюдал дон Румата и по случаю которой он рекомендовал учиться, тоже, вероятно, была вдохновлена Варфоломеевской ночью. Суть дела хорошо раскрыла Маргарита Валуа, которой это событие испортило свадьбу:
Фортуна, никогда не дающая людям полного счастья, вскоре обратила состояние счастливого торжества и празднеств в полностью противоположное: покушение на адмирала оскорбило всех исповедующих религию [гугенотов] и повергло их в отчаяние. В связи с этим Пардайан-старший и некоторые другие предводители гугенотов говорили с королевой-матерью в таких выражениях, что заставили ее подумать, не возникло ли у них дурное намерение в отношении ее самой. По предложению господина де Гиза и моего брата – короля Польши, позже ставшего королем Франции, было принято решение пресечь их возможные действия. Совет этот [сначала] не был одобрен королем Карлом, который весьма благоволил к господину адмиралу, господину де Ларошфуко, Телиньи, Ла Ну и иным руководителям этой религии, и рассчитывал, что они послужат ему во Фландрии. И, как я услышала от него самого, для него было слишком большой болью согласиться с этим решением. Если бы ему не внушили, что речь идет о его жизни и о его государстве, он никогда бы не принял такого совета. <...>
Наконец, когда благодаря угрозам Пардайана на ужине у королевы моей матери открылся злой умысел гугенотов, она поняла, что этот случай может повернуть дела таким образом, что если не разрушить их планы, той же ночью они предпримут покушение на нее и на короля. В таких условиях она приняла решение открыто рассказать королю Карлу правду обо всем и об опасности, которой он подвергается, обратившись с этой целью к господину маршалу де Рецу, поскольку знала, что никто, кроме него, не сможет сделать это лучше, так как он являлся наиболее доверенным лицом короля, пользующимся его особым благорасположением.
Каковой маршал вошел в кабинет короля между девятью и десятью часами вечера и сказал, что, как преданный ему слуга, он не может скрывать опасность, которая грозит королю, если тот продолжит настаивать на своем решении осуществить правосудие в отношении господина де Гиза; ибо король должен знать, что покушение на адмирала не было делом одного лишь господина де Гиза, поскольку в нем участвовали брат короля – король Польши, позже король Франции, и королева, наша мать. <...> Поэтому она затеяла это дело с целью изгнать в лице адмирала чуму из королевства, но, к несчастью, Моревер промахнулся с выстрелом, а гугеноты пришли в большое возмущение, считая виновниками покушения не только господина де Гиза, но и королеву-мать, и брата короля – короля Польши, поверив также, что и сам король дал на это согласие, а посему этой же ночью они [гугеноты] решили прибегнуть к оружию. В итоге очевидно, что Его Величество пребывает в огромной опасности, исходящей как от католиков из-за господина де Гиза, так и от гугенотов по вышеназванным причинам.
Король Карл, будучи очень осторожным от природы и всегда прислушивающимся к мнению королевы нашей матери, и как государь, ревнитель католической веры, осознав также положение вещей, незамедлительно решил согласиться с королевой-матерью и, следуя ее воле, положиться на католиков, защищая себя от гугенотов.
Католики воюют с гугенотами. Королевская власть номинально заодно с католиками, но стремится не столько к победе над гугенотами, сколько к миру в стране. Наконец мир заключён, и король планирует совместно с гугенотами воевать против испанцев во Фландрии. Мир решают закрепить династическим браком, и на свадьбу в Париж съезжаются вожди гугенотов. Естественно, католикам не нравится ни мир с их врагами, ни планы войны против их союзников-испанцев. Вождь католиков герцог Гиз бесхитростно организует покушение на вождя гугенотов адмирала Колиньи, но покушение оказывается неудачным, и адмирал остаётся в живых.
Вожди гугенотов высказывают претензии королеве-матери Екатерине Медичи, которая фактически правит вместо короля. Феодальная вольница - народ вспыльчивый, претензии высказаны в очень резких тонах, и королева-мать перепугана. Тут к ней приходят вожди католиков - Гиз и её любимый сын Генрих Анжуйский. Они говорят ей, что конфликт уже вспыхнул и отвратить его нельзя, гугеноты будут мстить, а значит необходимо нанести удар первыми и перебить гугенотскую верхушку. Перепуганная королева соглашается, потом выбивает согласие из безвольного короля, и начинается резня.
Первоначальный план предполагал истребление только гугенотских вождей, но раздражённые парижские горожане включились в процесс и решили перебить вообще всех гугенотов в городе; под шумок ради личной выгоды перебили и некоторых католиков. Затем резня перекинулась и на другие города.
Итог: гугеноты хоть и потеряли много людей, но их партия в целом была настолько сильна, что не ощутила принципиального ущерба. Но резня естественно озлобила их, и о прочном мире нельзя было и мечтать. Планы войны с врагом Франции - Испанией - были сорваны. Радикальные католики благодаря резне усилились настолько, что уже не нуждались в поддержке королевской власти и могли действовать самостоятельно. Умеренные католики, на которых ранее опиралась королевская власть, заметили её неадекват и организовали свою собственную партию во главе с младшим братом короля Франциском. Королевская власть крайне ослабела, и Франция на двадцать лет погрузилась в бесконечную кровавую кашу.
Любопытно, что для разжигания конфликта действующие лица прибегали даже к самооговору. Если причастность Гиза к покушению установлена почти наверняка, то участие Генриха Анжуйского не вполне ясно. Но в итоге он уговаривает мать, которая потом называет его соучастником. Вероятно, чтобы принудить Екатерину Медичи действовать, её любимый сын взял вину на себя. Затем Екатерина Медичи, продавливая короля, наверняка оговорила себя, сказав, что причастна к организации покушения. Логика здесь такова: если твой родственник в деле, то и ты уже автоматически в деле, а значит нечего отнекиваться.
Генриху Анжуйскому, когда он через два года стал королём Генрихом III, потом пришлось расхлёбывать кашу, которую он же и заварил в бытность королевским братом. Это стандартный сюжет из французской истории, который случался также с Людовиком XI, Людовиком XII и Генрихом IV: наследник престола - вождь феодальной оппозиции, но когда он становится королём, то ему приходится эту же оппозицию давить. Как писал Филипп де Коммин со ссылкой на Филиппа Доброго, "гентцы любят сына государя, а самого государя – никогда". Генриху III победить оппозицию не удалось, и ранее выпестованные им же радикальные католики его в конце концов прирезали.
В механике интриги выделю два фактора. Во-первых это уже описанная эскалация конфликта, когда стороны, которым эскалация была не нужна, всё же допускали её, непропорционально реагируя на обстановку. Сперва гугеноты слишком резко предъявляли претензии по поводу покушения. Повод для недовольства у них был вполне справедливый, но реагировали они чрезмерно и этим напугали Екатерину Медичи. Затем сама Екатерина неверно оценила опасность, на основе одних только словесных угроз решила, что конфликт с гугенотами неизбежен, слишком доверяла католикам и согласилась на план превентивного удара, хотя гугеноты атаковать не планировали и предотвращать было нечего. Католики же очень ловко управляли ситуацией, сперва покушением спровоцировав гугенотов, а потом с помощью влияния на Екатерину вынудив её согласиться на резню. Благодаря этому радикальным католикам удалось разрушить союз королевской власти с гугенотами и усилиться самим за счёт ослабления королевской власти.
Во-вторых огромную роль сыграла обстановка в обществе. Организаторы планировали лишь перебить верхушку гугенотов в Париже, но затем в резню включились сперва парижские горожане, придав ей совершенно иной масштаб, а затем она перекинулась и на другие города. Генрих Анжуйский, правда, побуждал другие города включиться в процесс, но они не сделали бы этого столь масштабно, если бы сами к тому не стремились. В основе всего лежат не интриги, а объективный конфликт общественных сил.
Майсурян вспоминает Макиавелли - блестящего, обязательного к прочтению и почти никем не читаемого. Несколько моих комментариев*:
Макиавелли гений, очень жаль, что его сейчас не читают. Помимо прорывных для своего времени идей, у него есть абсолютная ясность мысли первооткрывателя, который видит мир таким, какой он есть, не обманывая себя и других во имя морализаторства и личных интересов. Так, он дал великолепное описание первого в истории пролетарского восстания чомпи (История Флоренции, 3.XII-XVIII), и хотя чомпи были Макиавелли явно неприятны, он достаточно честно описал приведшее к восстанию притеснение народных масс и постарался понять мотивы и программу восставших. Описание актуально и сотни лет спустя: раскрыты и шатания мелкой буржуазии между пролетариатом и буржуазией, и даже предательская роль социал-демократии.
Макиавелли был, кажется, первым, кто попытался всерьёз объединить теорию и общественно-политическую практику. Правда, теорию и практику не отделяли и во времена античности, но тогда это слияние наоборот было чересчур сильным, не позволявшим оценить и использовать всю мощь теории и тем самым сильно снизившим её влияние. Александр был учеником Аристотеля, философы Цицерон, Сенека и Марк Аврелий были крупнейшими политиками, но философия были для них лишь инструментом и не давала непосредственной и масштабной программы действий. С другой стороны, теоретические построения Платона умозрительны и крайне плохо применимы на практике. Макиавелли же подавал теорию как инструмент решения конкретных общественных задач, но подчинённый при этом не мелочным сиюминутным интересам, а масштабной цели укрепления госудаственной власти. Но теории Макиавелли - это теории действия отдельного правителя или правительства, которые одновременно как блестяще выражают веру его эпохи в мощь человека, так и страдают от свойственного ей ограниченного буржуазного индивидуализма.
Отсюда и крах его практических начинаний. Сам он никогда не пользовался достаточным влиянием из-за недостатка знатности и денег, т. е. все его таланты не могли пробиться через сохранявшийся ещё груз феодальных пережитков. Его воображаемый правитель не явился на свет, поскольку при всём избытке изворотливых интриганов, по опыту которых Макиавелли во многом и создавал своих теории, не было масштабных общественных интересов, которые могли бы придать этим интриганам государственный размах и поставить их на службу Италии. У Дживелегова прекрасно показано, как Макиавелли после битвы при Павии, когда стала ясна угроза потери Италией самостоятельности, с огромной энергией пытался создать национально-освободительную коалицию и как эти попытки разбились о мелочность локальных интересов и слабость прогрессивных сил. И жизненная катастрофа Макиавелли показала ограниченность индивидуализма, который не поставлен по-настоящему на службу общества.
Что до цитат, то по нынешнему печальному времени уместно вспомнить две. Первая - о том, что партия большинства, какие бы беды и неудачи она ни испытывала, никогда не может быть вполне побеждена (выделение моё):
Различные соперничающие клики, порожденные враждой между домами Альбицци и Риччи и столь неосмотрительно воскрешенные впоследствии мессером Сальвестро Медичи, никогда по-настоящему не умирали. Хотя та из них, что имела больше всего сторонников, властвовала не более трех лет и в 1381 году оказалась побежденной, с ней никогда не удавалось покончить вследствие того, что ее взгляды разделялись почти всеми гражданами. Правда, частые народные собрания и постоянно возобновлявшиеся преследования вождей этой партии, с 1381 по 1400 год, ее почти уничтожили. Больше всего преследований обрушивалось на семейства Альберти, Риччи и Медичи, так как они стояли во главе этой партии: и члены их, и имущество неоднократно оказывалось под ударом, и те из них, которые не покинули город, лишались права занимать государственные должности. Постоянные потери крайне ослабили эту партию, можно сказать— изничтожили ее. Однако весьма значительное число граждан сохраняли память о перенесенных обидах и желание отомстить за них, но, не имея никакой опоры, вынуждены были жить с озлоблением, затаенным в самой глубине сердца. Люди из благородных пополанов, которым предоставляли спокойно управлять государством, совершили две ошибки, которые и оказались губительными для их власти. Во-первых, то обстоятельство, что они долго и без перерыва пользовались этой властью, сделало их беззастенчивыми. Во-вторых, их взаимная ненависть и длительная привычка повелевать усыпили в них должную бдительность в отношении тех, кто мог им вредить. (История Флоренции, 4.II)
Выдержки из знаменитого письма Веттори уже приведены, но полезно вспомнить контекст и привести более подробную цитату, которые показывают всю его яркость и драматизм. Во Флоренции за счёт поддержки иностранных интервентов была установлена реакционная диктатура Медичи, Макиавелли потерял власть и был подвергнут пыткам по подозрению в заговоре против Медичи. За недостатком доказательств его освободили, но он всё равно боялся новых преследований и чувствовал крах всех жизненных надежд. И в этой ситуации он писал:
Выйдя из леса, я отправляюсь к источнику, а оттуда на птице- ловный ток. Со мной книга, Данте, Петрарка или кто-нибудь из второстепенных поэтов, Тибулл, Овидий и им подобные: читая об их любовных страстях и увлечениях, я вспоминаю о своем и какое-то время наслаждаюсь этой мыслью. Затем я перебираюсь в придорожную харчевню и разговариваю с проезжающими — спрашиваю, какие новости у них дома, слушаю всякую всячину и беру на заметку всевозможные людские вкусы и причуды. Меж- ду тем наступает час обеда, и, окруженный своей командой, вку- шаю ту пищу, которой меня одаривают бедное имение и скудное хозяйство. Пообедав, я возвращаюсь в харчевню, где застаю обыч- но в сборе хозяина, мясника, мельника и двух кирпичников. С ними я убиваю целый день, играя в триктрак и в крикку; при этом мы без конца спорим и бранимся и порой из-за гроша подымаем такой шум, что нас слышно в Сан Кашано. Так, не гнуша- ясь этими тварями, я задаю себе встряску и даю волю своей проклятой судьбе — пусть сильнее втаптывает меня в грязь, по- смотрим, не станет ли ей наконец стыдно. С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в свой кабинет; у дверей я сбрасываю будничную одежду, запыленную и грязную, и облачаюсь в платье, достойное царей и вельмож; так должным образом подготовившись, я вступаю в старинный круг мужей древности и, дружелюбно ими встреченный, вкушаю ту пищу, для которой единственно я рожден; здесь я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о причинах их поступков, они же с присущим им человеколюбием отвечают. На четыре часа я забываю о скуке, не думаю о своих горестях, меня не удручает бедность и не страшит смерть: я целиком переношусь к ним. И так как Данте говорит, что «исчезает вскоре то, что, услышав, мы не затвердим», я записал все, что вынес поучительного из их бесед, и составил книжицу «О государствах», где по мере сил углубляюсь в размышления над этим предметом, обсуждая, что такое единоличная власть, какого рода она бывает, каким образом приобретается и сохраняется, по какой причине утрачивается. (Макиавелли, Сочинения, М., 2004, с. 703-704)
* Исправлены опечатки.
