Пять децирэб - 6. Пределы интриги

Интриги не всемогущи, а вожди не самостоятельны. За всеми играми верхов стоит огромный и сложный общественный механизм, который легко может направить их на нужный путь. Прекрасный пример приводит Маргарита Валуа:

...в крайнее негодование по поводу моего брата герцога Алансонского, считая подозрительным и нетерпимым его союз с королем моим мужем и полагая, что именно я явилась главным связующим звеном, поддерживающим их дружбу. Он решил, что самый лучший способ их разлучить – поссорить нас всех посредством мадам де Сов, которую в то время оба они обхаживали: с одной стороны, направив ее усилия на ухудшение моих отношений с мужем, а с другой – на поддержание большой ревности друг к другу у обоих принцев. Этот отвратительный замысел, источник и причина стольких бед, трудностей и горя, от которых потом пострадал и мой брат, и я сама, был претворен в жизнь с изрядной злобой, хитростью и умением, – так, как и было задумано.

...я приняла сторону партии моего брата герцога Алансонского и способствовала его сближению с королем моим мужем, посему, нужно всегда использовать любой повод, чтобы осуществить задуманное намерение – положить конец дружбе моего брата герцога Алансонского и короля моего мужа, одновременно поссорив меня с королем Наваррским и столкнув их обоих на почве ревности к их общей страсти – мадам де Сов. <...>

Спустя немного времени она вызвала такие чувства у моего брата и моего мужа, до тех пор равнодушных и спокойных, что в своей страсти, как это случается с молодыми людьми, они забыли обо всех своих амбициях, долге и замыслах и не могли думать ни о чем другом, кроме любви к этой женщине. Из-за нее они прониклись друг к другу огромной и пылкой ревностью, и хотя мадам де Сов также была в связи с герцогом де Гизом, Ле Га, г-ном де Сувре и многими другими дворянами, которые были более любимы ею, чем эти двое, и которые не боялись ревности ни того, ни другого, мой брат и мой муж не обращали на это внимания! Эта женщина, чтобы лучше сыграть свою роль, убедила короля моего мужа, что я ревную его к ней и по этой причине поддерживаю моего брата! Мы так легко верим тому, что нам говорят люди, которые нас любят... Мой муж поддался на эти слова, отдалился от меня и стал более скрытен, чем кто-либо иной, – то, что ему до тех пор было не свойственно.

Гугеноты в лице Генриха Наваррского и умеренные католики в лице младшего брата короля герцога Алансонского заключили союз. Посредником была Маргарита - жена первого и любимая сестра второго. Чтобы расстроить этот союз, Екатерина Медичи подсунула им любовницу, в борьбе за холодное сердце которой два молодых балбеса совершенно разругались. К тому же наличие любовницы портило и отношения мужа с женой. Задумано и исполнено было блестяще, но закончилось весьма прозаическим образом.

...добрые советники короля моего мужа дали ему понять, что существует злобный замысел, который ведет его к краху (поссорив его с моим младшим братом и со мной, его разделили с теми, на чью поддержку он должен полагаться, затем, чтобы после низвести его и не принимать во внимание, тем более что король уже не выказывал ему большого расположения и игнорировал). Эти советники заставили его поговорить с моим братом <...> Поэтому, видя, что их ссора ведет к падению обоих, они решили объединиться вновь и покинуть двор, дабы, окружив себя друзьями и слугами, потребовать от короля достойного положения и обращения, в соответствии с их рангом.

Приближённые просто сказали балбесу, чтобы он не валял дурака и делал то, чего требует партия. Вожди - не одиночки, а представители тех или иных общественных групп, которые при необходимости наставят вождей на путь истинный, а если те неисправимы, то найдут новых. Поэтому объяснять интригами можно лишь локальные события, а в вещах более глобальных нужно искать более глубокие причины.

Всё это отнюдь не отменяет важности интриг. Как минимум частичного успеха Екатерина Медичи всё же достигла, и враждебный ей союз временно ослабила.

Пять децирэб - 5. Варфоломеевская ночь

Размявшись на простом, рассмотрим интригу экстра-класса, - Варфоломеевскую ночь. Недавно как раз была годовщина - 450 лет. Резня, которую наблюдал дон Румата и по случаю которой он рекомендовал учиться, тоже, вероятно, была вдохновлена Варфоломеевской ночью. Суть дела хорошо раскрыла Маргарита Валуа, которой это событие испортило свадьбу:

Фортуна, никогда не дающая людям полного счастья, вскоре обратила состояние счастливого торжества и празднеств в полностью противоположное: покушение на адмирала оскорбило всех исповедующих религию [гугенотов] и повергло их в отчаяние. В связи с этим Пардайан-старший и некоторые другие предводители гугенотов говорили с королевой-матерью в таких выражениях, что заставили ее подумать, не возникло ли у них дурное намерение в отношении ее самой. По предложению господина де Гиза и моего брата – короля Польши, позже ставшего королем Франции, было принято решение пресечь их возможные действия. Совет этот [сначала] не был одобрен королем Карлом, который весьма благоволил к господину адмиралу, господину де Ларошфуко, Телиньи, Ла Ну и иным руководителям этой религии, и рассчитывал, что они послужат ему во Фландрии. И, как я услышала от него самого, для него было слишком большой болью согласиться с этим решением. Если бы ему не внушили, что речь идет о его жизни и о его государстве, он никогда бы не принял такого совета. <...>

Наконец, когда благодаря угрозам Пардайана на ужине у королевы моей матери открылся злой умысел гугенотов, она поняла, что этот случай может повернуть дела таким образом, что если не разрушить их планы, той же ночью они предпримут покушение на нее и на короля. В таких условиях она приняла решение открыто рассказать королю Карлу правду обо всем и об опасности, которой он подвергается, обратившись с этой целью к господину маршалу де Рецу, поскольку знала, что никто, кроме него, не сможет сделать это лучше, так как он являлся наиболее доверенным лицом короля, пользующимся его особым благорасположением.

Каковой маршал вошел в кабинет короля между девятью и десятью часами вечера и сказал, что, как преданный ему слуга, он не может скрывать опасность, которая грозит королю, если тот продолжит настаивать на своем решении осуществить правосудие в отношении господина де Гиза; ибо король должен знать, что покушение на адмирала не было делом одного лишь господина де Гиза, поскольку в нем участвовали брат короля – король Польши, позже король Франции, и королева, наша мать. <...> Поэтому она затеяла это дело с целью изгнать в лице адмирала чуму из королевства, но, к несчастью, Моревер промахнулся с выстрелом, а гугеноты пришли в большое возмущение, считая виновниками покушения не только господина де Гиза, но и королеву-мать, и брата короля – короля Польши, поверив также, что и сам король дал на это согласие, а посему этой же ночью они [гугеноты] решили прибегнуть к оружию. В итоге очевидно, что Его Величество пребывает в огромной опасности, исходящей как от католиков из-за господина де Гиза, так и от гугенотов по вышеназванным причинам.

Король Карл, будучи очень осторожным от природы и всегда прислушивающимся к мнению королевы нашей матери, и как государь, ревнитель католической веры, осознав также положение вещей, незамедлительно решил согласиться с королевой-матерью и, следуя ее воле, положиться на католиков, защищая себя от гугенотов.

Католики воюют с гугенотами. Королевская власть номинально заодно с католиками, но стремится не столько к победе над гугенотами, сколько к миру в стране. Наконец мир заключён, и король планирует совместно с гугенотами воевать против испанцев во Фландрии. Мир решают закрепить династическим браком, и на свадьбу в Париж съезжаются вожди гугенотов. Естественно, католикам не нравится ни мир с их врагами, ни планы войны против их союзников-испанцев. Вождь католиков герцог Гиз бесхитростно организует покушение на вождя гугенотов адмирала Колиньи, но покушение оказывается неудачным, и адмирал остаётся в живых.

Вожди гугенотов высказывают претензии королеве-матери Екатерине Медичи, которая фактически правит вместо короля. Феодальная вольница - народ вспыльчивый, претензии высказаны в очень резких тонах, и королева-мать перепугана. Тут к ней приходят вожди католиков - Гиз и её любимый сын Генрих Анжуйский. Они говорят ей, что конфликт уже вспыхнул и отвратить его нельзя, гугеноты будут мстить, а значит необходимо нанести удар первыми и перебить гугенотскую верхушку. Перепуганная королева соглашается, потом выбивает согласие из безвольного короля, и начинается резня.

Первоначальный план предполагал истребление только гугенотских вождей, но раздражённые парижские горожане включились в процесс и решили перебить вообще всех гугенотов в городе; под шумок ради личной выгоды перебили и некоторых католиков. Затем резня перекинулась и на другие города.

Итог: гугеноты хоть и потеряли много людей, но их партия в целом была настолько сильна, что не ощутила принципиального ущерба. Но резня естественно озлобила их, и о прочном мире нельзя было и мечтать. Планы войны с врагом Франции - Испанией - были сорваны. Радикальные католики благодаря резне усилились настолько, что уже не нуждались в поддержке королевской власти и могли действовать самостоятельно. Умеренные католики, на которых ранее опиралась королевская власть, заметили её неадекват и организовали свою собственную партию во главе с младшим братом короля Франциском. Королевская власть крайне ослабела, и Франция на двадцать лет погрузилась в бесконечную кровавую кашу.

Любопытно, что для разжигания конфликта действующие лица прибегали даже к самооговору. Если причастность Гиза к покушению установлена почти наверняка, то участие Генриха Анжуйского не вполне ясно. Но в итоге он уговаривает мать, которая потом называет его соучастником. Вероятно, чтобы принудить Екатерину Медичи действовать, её любимый сын взял вину на себя. Затем Екатерина Медичи, продавливая короля, наверняка оговорила себя, сказав, что причастна к организации покушения. Логика здесь такова: если твой родственник в деле, то и ты уже автоматически в деле, а значит нечего отнекиваться.

Генриху Анжуйскому, когда он через два года стал королём Генрихом III, потом пришлось расхлёбывать кашу, которую он же и заварил в бытность королевским братом. Это стандартный сюжет из французской истории, который случался также с Людовиком XI, Людовиком XII и Генрихом IV: наследник престола - вождь феодальной оппозиции, но когда он становится королём, то ему приходится эту же оппозицию давить. Как писал Филипп де Коммин со ссылкой на Филиппа Доброго, "гентцы любят сына государя, а самого государя – никогда". Генриху III победить оппозицию не удалось, и ранее выпестованные им же радикальные католики его в конце концов прирезали.

В механике интриги выделю два фактора. Во-первых это уже описанная эскалация конфликта, когда стороны, которым эскалация была не нужна, всё же допускали её, непропорционально реагируя на обстановку. Сперва гугеноты слишком резко предъявляли претензии по поводу покушения. Повод для недовольства у них был вполне справедливый, но реагировали они чрезмерно и этим напугали Екатерину Медичи. Затем сама Екатерина неверно оценила опасность, на основе одних только словесных угроз решила, что конфликт с гугенотами неизбежен, слишком доверяла католикам и согласилась на план превентивного удара, хотя гугеноты атаковать не планировали и предотвращать было нечего. Католики же очень ловко управляли ситуацией, сперва покушением спровоцировав гугенотов, а потом с помощью влияния на Екатерину вынудив её согласиться на резню. Благодаря этому радикальным католикам удалось разрушить союз королевской власти с гугенотами и усилиться самим за счёт ослабления королевской власти.

Во-вторых огромную роль сыграла обстановка в обществе. Организаторы планировали лишь перебить верхушку гугенотов в Париже, но затем в резню включились сперва парижские горожане, придав ей совершенно иной масштаб, а затем она перекинулась и на другие города. Генрих Анжуйский, правда, побуждал другие города включиться в процесс, но они не сделали бы этого столь масштабно, если бы сами к тому не стремились. В основе всего лежат не интриги, а объективный конфликт общественных сил.

Своеобразие советского термидора и советской революции

По поводу совершённого Сталиным термидорианского/бонапартистского* переворота, то есть перехода революционного советского правительства на контрреволюционные рельсы, Анлаз как-то спросил:

Правда, уже тут становится непонятным, почему, если переворот произошел еще в 1920 годах, а Троцкий умер в 1940, падение страны произошло лишь в 1991 году. Разумеется, можно сказать, что все это время продолжалась «агония режима» - но, если честно, представить агонию длиной более чем в полвека тяжело. Да и называть агонией проведение индустриализации, победу в самой тяжелой войне в Истории, освоение космоса и т.п. вещи как-то язык не поворачивается. Ну, действительно – если бюрократия все это время думала, как бы перейти от бонапартистского режима к полноценному капитализму, то зачем все это делалось?

Этот вопрос справедлив - советская власть в значительной мере сохраняла революционный характер гораздо дольше, чем режимы, возникшие в ходе традиционных буржуазных революций - но ответ на него будет ясен, если вспомнить, при каких обстоятельствах произошёл термидорианский переворот во Франции. Во-первых, на момент переворота французская буржуазная революция полностью решила стоявшие перед ней задачи. Конфискация и распродажа земель эмигрантов радикально решила земельный вопрос в пользу крестьянства, были отменены феодальные повинности, сословное деление и все прочие феодальные пережитки, мешавшие свободному развитию хозяйства. Во-вторых термидорианский переворот произошёл на фоне крупных успехов республиканской армии, в основном обеспечивших безопасность завоеваний французской революции от внешних врагов, и буржуазия, видя свои завоевания в безопасности, уже не готова была терпеть ограничения якобинской диктатуры, с которыми она мирилась ранее, боясь восстановления старого режима.

Советский Союз 20-30-х годов существовал в совершенно иных условиях. Республиканская Франция была в безопасности и даже сама угрожала соседям, а Советский Союз жил под постоянной угрозой империалистической агрессии, угрозой, воплотившейся в жизнь при нападении фашистской Германии. В сфере организации экономики французская революция сделала всё, что только позволял уровень производства того времени, полностью сметя любые пережитки феодализма, которые могли бы помешать развитию общества, и даже попытавшись сделать шаг в будущее, введя государственный контроль над торговлей и задумавшись о перераспределении богатств в пользу неимущих масс. Напротив, советская власть в ходе революции вовсе не решила всех стоящих перед обществом задач. Её объективной целью было не только уничтожение пережитков прошлого, но и преодоление отсталости страны, - а модернизация экономики была ещё очень далека от завершения.

Как видим, в СССР 30-х годов не было условий для полной и окончательной победы термидорианского режима. Напротив, хотя советская бюрократия уже была контрреволюционной по своим целям и методам, она нуждалась как в преданности масс в случае внешней агрессии, так и в их творческой энергии, направленной на быструю модернизацию страны.

К началу 70-х годов обстоятельства изменились. Победа во Второй мировой войне, крах мировой системы колониализма и создание ракетно-ядерного щита гарантировали безопасность от агрессии извне. С другой стороны, модернизация промышленности завершилась успешно - несмотря на известное отставание от передовых капиталистических стран, Советский Союз стал высокоразвитой индустриальной державой. Задачи революции были решены, и бюрократическая верхушка наконец-то могла избавиться от мешающего ей наследия революции**. Для этого, однако, понадобилось время. Если якобинцы правили недолго и революционную традицию было уничтожить легко, то советское общество за 50 революционных лет набрало изрядный ход, который не мог быть остановлен сразу. Инерции хватило ещё на полтора десятка лет - что было сильно облегчено лёгкими деньгами от продажи подорожавшей нефти - и начался закономерный контрреволюционный процесс.

Растянутость русской революции на десятки лет и её приход к капитализму обогащают наше понимание общих свойств революционного процесса. Марксизм понимает революцию как замену одного правящего класса другим, более прогрессивным. Такая замена подразумевает, что перед революцией элементы нового общества уже достаточно выросли и укрепились внутри старого, а класс, который собирается взять власть, достаточно силён и многочислен.

Вместе с тем накануне революции сильны и пережитки старого, и класс, отживший своё. Класс, призванный возглавить новое общество, начинает борьбу за власть, едва для этого появится возможность, не дожидаясь, пока старое общество отомрёт полностью, - а значит эта борьба не может быть лёгкой и ведётся приблизительно равными по силе противниками. И это не просто абстрактные рассуждения - новый и старый миры означают соответствующие типы хозяйствования. Уничтожение старых форм собственности, к моменту революции составляющих очень крупную часть экономики, требует реорганизации этой части экономики на новых началах. Французское и российское сельское хозяйство нужно было начать вести без помещиков, российская промышленность должна была начать работать без буржуазии - как видим, громадная часть хозяйства должна была быть перестроена в кратчайшие сроки.

Хотя дело шло о становлении капитализма, дореволюционной буржуазии было не под силу осуществить такую перестройку. С одной стороны, крупная буржуазия была тесно связана со старым режимом, и по мере развёртывания революции, этот режим полностью уничтожавшей, в силу этой связи в какой-то момент неизбежно оказывалась в контрреволюционном лагере (что характерно и для традиционных буржуазных революций). В России дело осложнялось международным связями. Её дореволюционная модернизация во-многом осуществлялась силами иностранного капитала, и это создавало внешнюю зависимость, так что когда буржуазия развитых стран развязала мировую войну, она смогла использовать в ней и Россию; наконец, отсталая российская промышленность в отсталой стране с не самым мощным внутренним рынком зависела от рынков внешних, что втягивало российскую буржуазию в империалистические разборки. Поскольку революция выступала против разрушавшей страну войны, российская буржуазия неизбежно вступала в конфликт с интересами буржуазной модернизации общества.

Как видим, крушение старого общества неизбежно делало необходимой его скорейшую перестройку, причём эта перестройка могла быть произведена только силами революционных масс. Революция должна была не просто заменить старое общество вызревшим в его недрах обществом новым, но разрушить старое и построить новое на его руинах. Даже само новое общество - там, где оно было в наличии, - должно было освободиться от гнёта старого мира, отбросить уродливые формы, приобретённые под этим гнётом, и, осознав и оформив себя как господствующую в новом обществе силу, пойти вперёд. А там, где ростков нового общества не было вовсе, его надо было создать с нуля.

Эти закономерности справедливы для всех великих революций. Если по результатам мелкой свары с феодалами буржуазия ещё может, вырвав у них небольшие куски собственности и власти, переварить их сравнительно легко, не меняя радикально ни общество, ни себя саму, то уже Великая французская революция, порвав со старым порядком, была вынуждена в кратчайшие сроки создавать на его руинах порядок новый, ведя при этом войну с контрреволюцией и интервентами; уже и во Франции на пике революции старая буржуазия перешла в контрреволюционный лагерь.

Итак, разрушить старый и создать новый порядок могли только восставшие массы. Эта массовость в свою очередь сообщала революции, пусть даже и направленной в конечном счёте на замену одного класса эксплуататоров другим, демократический характер, чуждый угнетению и эксплуатации, и именно поэтому на вершине даже великих буржуазных революций возникали и обретали силу социалистические настроения. По этой же причине буржуазные революции вдохновляли будущих коммунистов - хотя, казалось бы, они борются с капитализмом, - и страшили капиталистов, которые, казалось бы, должны прославлять события, поставившие их во главе общества; но вместо этого послереволюционные буржуа горячо ругали революции и пытались представить себя преемниками дореволюционных режимов, тем самым утверждая незыблемость эксплуатации и забитости масс.

Никакая революция не может выйти за пределы хозяйства своего времени. И коль скоро хозяйство не позволяет ещё создать бесклассовое общество без разделения труда, но, напротив, его уровню развитию соответствует буржуазный уклад, то революционные события закономерно приводят к триумфу капитализма. Из революционного авангарда выделяется часть, которая превращается в эксплуататоров и их защитников, отошедшие было в тень реакционные элементы вновь выходят на первый план, и сообща они уничтожают сохранившую революционный настрой часть авангарда и подавляют способность и волю масс к действию. Общество теряет свой недавний демократизм, вновь становится классовым, и революционные массы обнаруживают, что плодами их труда и самоотверженной борьбы завладела кучка паразитов. Так было ещё во Франции, где новый правящий класс родился из бывших якобинцев, осуществлявших революционный террор, и буржуа, сделавших капиталы на спекуляции, поставках революционной армии и скупке имуществ эмигрантов и роялистов. Так - в несравненно большем масштабе - случилось и в бывшем Советском Союзе, где переродившаяся революционная власть выделила из свой среды или создала буржуазию, наделив её собственностью, созданной трудом масс.

Франция к началу революции имела и достаточно современное для того времени хозяйство, и достаточно развитый капитализм. Поэтому там период революционного творчества масс был сравнительно краток, и после него страна пошла по уже неплохо ей знакомому и осознанному буржуазному пути. В отсталой и зависимой России революционной власти пришлось из довольно скромной основы строить современную промышленность и обеспечивать национальную независимость в разгар империалистических войн за передел мира; в результате период революционных преобразований, занявший во Франции пару лет, в Союзе растянулся на полвека. В таких условиях термидорианцы, получив политическую власть и подготовив почву для будущего установления капитализма, ещё очень долго не могли претворить эту программу в жизнь и были вынуждены проводить революционную политику и поддерживать революционную энергию масс.

Таким образом, вся советская история оказывается невероятно долгой буржуазной революцией, затянувшейся из-за сложности стоявших перед ней задач по преобразованию общества; из-за этого и "творчество масс" с коммунистическими элементами, неизбежное в любой крупной буржуазной революции, приобрело невиданные размеры. При этом построение капитализма требовало теории, которая бы этот капитализм описывала, а такой теорией является марксизм. В стране было необходимо создать капитализм - но марксизм именно и давал развёрнутую теорию капитализма, таким образом делая это созидание осознанным. Главной прогрессивной силой оказывался пролетариат, а зависимая буржуазия была препятствием на пути модернизации - но именно на революции пролетариата против капитала и основывается марксизм. Во главе революции, направленной на модернизацию общества, закономерно оказывалась группа, созданная именно для этой цели, - прогрессивная интеллигенция. Наконец, именно в отсталой и зависимой России особенно актуальна была борьба против иностранного империализма, а значит она делалась оплотом пролетарского интернационализма. Таким образом, марксистская теория перехода к коммунизму, которая безнадёжно опережала своё время даже в наиболее развитых странах Запада, оказывалась очень к месту в отсталой России, - но только до тех пор, пока Россия не преодолела свою отсталость.

Хотя утверждения о том, что СССР по сути строил капитализм, могут показаться парадоксальными, но мысль о том, что в ходе революции российскому пролетариату придётся решать буржуазные задачи, не нова и была сформулирована ещё до революции. СССР эти задачи и решил, ликвидировав сначала феодальные пережитки, а потом и мелкие частные хозяйства, создав индустрию и гарантировав национальную независимость. Правда, сто лет назад предполагалось, что за решением этих задач последует строительство коммунизма. Сейчас мы знаем, что это не так, - даже самые развитые капиталистические страны не были готовы к коммунизму, и даже в наиболее благоприятных обстоятельствах, как это было в Германии после Первой мировой войны или Франции 1968-го года, коммунистические революции не случались. А если даже наиболее передовые страны не готовы к коммунизму, то и Советский Союз, который хоть и ликвидировал отсталость, но не вполне достиг их уровня, коммунизм построить тоже не мог и поэтому неизбежно перешёл к капитализму.

В свете этого встаёт вопрос о моменте победы термидора в СССР. Анлаз вообще не считает, что такой переворот имел место, многие сталинисты относят его к 50-м годам, а Майсурян считает, что какой-то определённый момент здесь выделить нельзя. Это представляется мне не совсем корректным - хотя в Советском Союзе революционный строй действительно оказался законсервированным на невероятно долгое время, победа термидора вовсе не означает автоматическую утрату любого прогрессивного содержания. Наполеон был по большей части прогрессивен, когда шатался по Италии, и всё же это происходило уже однозначно после победы термидорианцев во Франции. Термидор - это момент изменения классовой сущности государственной власти, момент, когда она из выразителя интересов широких масс трудящихся превращается в выразителя интересов нового правящего класса. Такое изменение хоть и не случается в один момент, но всё же может быть выделено достаточно однозначно.

Классовая природа власти не может измениться легко и незаметно, но, как и всякое изменение правящего класса, требует массовой борьбы и массового насилия. Во Франции это означало столкновение между крупной буржуазией и зажиточным крестьянством с одной стороны и радикальными слоями мелкой буржуазии и городскими полупролетарскими массами - с другой. Эта борьба заняла несколько лет и прошла несколько этапов - разгром Робеспьером и его сторонниками левого крыла якобинства - эбертистов и "бешеных", затем свержение самого Робеспьера, после - отстранение от власти "левых термидорианцев" и подавление крупных Жерминальского и Прериальского восстаний. Термидор победил, но радикально настроенные круги не были окончательно сломлены в последовавшие несколько лет власти Директории, их добила только наполеоновская диктатура. В этом свете смешно и нелепо выглядят попытки отнести советский термидор к гонениям на противников Хрущёва в 50-е годы. Во Франции при замене одной буржуазной группировки на другую Эбер, Робеспьер и Сен-Жюст отправились на гильотину, Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа - в Гвиану; в Советском Союзе людей, совершивших величайшую революцию в истории, сменил чудовищный разгул реакции - так неужели ключевым моментом этого перехода была отправка Молотова послом в Монголию, а Кагановича - директором завода на Урал? На местах в то же время чуть пошумели, успокоились и забыли. Если Сталин - революционер, а Горбачёв с Ельциным - явные контрреволюционеры, то где в промежутке между ними террор, без которого невозможно повернуть революционную власть на реакционные рельсы?

Хотя Советский Союз большую часть своей истории был революцией, застывшей на стадии термидора, в нём были и другие элементы. Термидоринский режим существовал настолько долго, что ему самому потребовалась внутренняя стабилизация, и поэтому сталинский период приобрёл известные черты бонапартизма - стадии, закрепляющей достигнутое и удушающей любые попытки как возродить революцию, так и восстановить прежнее общество, стадии, для которой характерны жёсткие диктатура и идеологический контроль. Победа своеобразного сталинского "термидорианского бонапартизма" обусловила вялость уже полноценно буржуазного бонапартизма - путинского режима: основные бонапартиские задачи были решены задолго до него, власть была стабильна, сопротивление - задушено.

Может показаться, что сведение всего величия советской истории к выполнению буржуазных задач унизительно для коммунизма. Моя оценка противоположна - если даже в обстановке отсталого общества, которое была очень далеко от построения коммунизма, коммунисты смогли пусть и ненадолго, но победить и добиться громадных успехов, они будут тем более успешны в более благоприятных условиях. Буржуа же, напротив, даже капитализм, как выясняется, сами построить не могут, пожиная плоды революционного творчества масс.

* Анлаз вообще не разделяет термидор и бонапартизм, да и среди сторонников этой теории нет однозначного мнения о том, носил ли сталинский режим термидорианский или бонапартистский характер.

** Для сравнения взглянём на Кубу, которая не обеспечила себе безопасность до сих пор - и поэтому до сих пор в ней не победил термидор.

На поражение Лепенши

Вначале уясним классовую расстановку. Исторически "Национальный фронт" Лепенши - это полноценно неофашистская организация, но провозглашать на этом основании его фашистким сейчас значило бы не понимать суть фашизма. Фашизм - это движение мелкой буржуазии, которую крупный капитал использует для подавления рабочих и агрессивной внешней политики. Однако сейчас во Франции нет никакого сколько-нибудь масового и серьёзного рабочего движения, для подавления которого нужно было бы организовывать столь же массовое движение мелкой буржуазии; каких-то масштабных планов империалистической агрессии, которые требовали бы для проведения в жизнь поддержки значительной массовки, тоже нет. Мелкие буржуа не нужны буржуа крупным - а значит и их политической движение не может пока называться фашизмом. При этом оно закономерно имеет с настоящими фашистами много общего - и те, и другие опираются на мелкобуржуазные массы, - и несомненно превратится в настоящих фашистов, когда это понадобится крупному капиталу - тут не должно быть иллюзий. Но здесь и сейчас "Национальный фронт" - не фашисты, а просто мелкобуржуазное течение.

К классической мелкой буржуазии "самозанятых" примыкают разного рода мелкобуржуазные слои, чей небольшой личный капиталец - привилегированное положение внутри капитализма. Это и рабочая аристократия, имеющая превосходство благодаря своей квалификации, и служащие, получающие надбавки и льготы от государства, и даже более широкие слои рабочих, на которых тоже распространяются выгоды социальных программ и профсоюзов; наконец, гражданство развитой страны как таковое является привилегией в системе международного неравенства и грабежа.

Во времена противостояния с СССР крупный капитал, нуждаясь в поддержке масс, сам поддерживал мелких буржуа и подкупал рабочих и служащих повышением зарплат и социальным обеспечением. Но Холодная война закончилась, и позиции крупной буржуазии стали настолько сильны, что она уже не нуждалась в мелкобуржуазной поддержке, а поэтому и перестала поддерживать её саму. Оставшись без поддержки, мелкие частники не могли выдерживать рыночное противостояние с крупным капиталом, и их хозяйства приходили в упадок, а то и вовсе банкротились. Социальные программы сворачивались, права рабочих ограничивались, зарплаты падали. Конкуренция с рабочими бедных стран и приезжими мигрантами била про правам и зарплатам ещё сильнее. После начавшегося с 2008-го года бесконечного кризиса системы капитализма всё это обострилось ещё больше, и в конце концов мелкие буржуа начали бунтовать. Так и появились на свет "новые правые". Основа их программы - критика крупного капитала с мелкобуржуазных позиций и недовольство глобализацией, которая душит мелких буржуа конкуренцией.

Дальше многое зависит от национальной специфики. В Англии и США, которые изначально играли в глобализацию на своих условиях, часть крупного капитала решила эти условия для себя улучшить. Для этого было удобно использовать мелкобуржуазное недовольство. Вдоволь поговорив в духе "новых правых" о бедах, попрождённых глобализацией, и припугнув выходом из глобализованной экономики (с позиции силы такие угрозы вполне безопасны), потом можно милостиво согласиться остаться в ней - но уже на улучшенных условиях. Для Германии, которая командует в ЕС, глобализация в целом вполне выгодна, не только обогащая крупный капитал, но и поддерживая экокомику в целом. Поэтому там массовое недовольство сравнительно слабо, а "новые правые" хоть и поднимают голову, но ещё не добились серьёзных успехов.

Франция же встроена в глобализованную экономику на достаточно неоднозначных условиях. С одной стороны, глобальная интеграция выгодна крупному французскому капиталу, поэтому страна входит в ЕС и пользуется там известным влиянием. С другой стороны, влияние это не настолько велико, как у Германии. Соответственно ниже и прибыли от глобализации, так что их хоть и хватает на удовлетворение крупной буржуазии, но мало что доходит до масс. Экономика в кризисе, и массы недовольны. По описанным выше причинам недовольство мелких частников смыкается с недовольством имеющих мелкобуржуазные взгляды рабочих, и именно этот блок и представляет Лепенша. При этом крупный капитал её не поддерживает - его устраивают текущие правила игры в глобализацию, и он даже готов глобализоваться ещё больше.

При таком раскладе убедительное (66 на 34% - разрыв для второго тура президентских выборов очень большой) поражение Лепенши ведёт к однозначному выводу - мелкобуржуазный бунт "новых правых" бессилен без поддержки крупного капитала. Ни полнейшее убожество победителя и его восхваления разрушительной глобализации, ни умелое маневрирование Лепенши, которая для улучшения репутации выгнала из партии своего знаменитого папашу и успешно играла с левой пропагандой, привлекая на свою сторону недовольных экономическим кризисом рабочих, ничего не изменили. Мелкие буржуа опять подтвердили, что в эпоху крупного производства они не могут быть самостоятельной силой, страны Запада остались оплотом крупной транснациональной буржуазии и проводимой в её интересах глобализации, а на буржуазных выборах победил тот, кто побеждает на них всегда, - крупный капитал.

О Вайде

Я, признаться, нетленок светила кинематографа не смотрел, но даже статьи в Википедии о персонаже и его фильмах позволяют составить вполне однозначное впечатление. Характерно описание фильма "Дантон" о противостоянии последнего с Робеспьером. Робеспьер, разумеется, воплощает ужасы тоталитаризму, а Дантон - прелести Запада, историчность, разумеется, полностью забыта во имя великих идеалов антисоветской пропаганды, но самое забавное другое. Хороших дантонистов у Вайды играют почти сплошь французы, плохих робеспьеристов - поляки, а само светило открытым текстом заявило, что эти две стороны воплощали "Восток" и "Запад". Чистейшая апология колониализма - дикари на Востоке и свет цивилизации на Западе, причём дикарей играют даже не русские, на которых можно было бы свалить угнетение свободолюбивой Польши, а сами поляки, т. е. своих соотечественников режиссёр, снимавший этот фильм вскоре после отъезда во Францию, однозначно отнёс к числу варваров.

На Западе Вайду, конечно, оценили:

Офицер ордена «За заслуги перед Итальянской Республикой» (Италия, 14 марта 2000 года)

Командор ордена Почётного легиона (Франция, 2001 год)

Командор ордена «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» (Германия, 2001 год)

Творчество режиссёра отмечено премиями «Почётный „Оскар“» (2000), «Сезар» (1982), «Феликс» (1990)

но я не понимаю, почему человек, недвусмысленно записавший поляков в дикари, считается лицом и светилом польской культуры.

Кажется, французы нашли себе занятие на год-другой

Ну а что, экономика уже Бог знает сколько в безнадёжном болоте, народ недоволен, рейтинги политиков ниже плинтуса - и вдруг такое! Конечно, самое время сплотить нацию и отправиться на войну против Абсолютного Зла. Тут и военные расходы слегка оживят буржуев, и застоявшийся без дела народ взбодрится, и рейтинги взлетят аки на дрожжах. Может дойти даже до такой фантастики, как переизбрание Олланда.

О несколько менее банальном. Как и в истории с кризисом вокруг беженцев, можно углядеть в этом известное воздаяние: мол, сеяли хаос в других странах - получили ответный удар у себя дома, и пришёлся он, как это чаще всего бывает, по обычным людям. Но значимость этого фактора в целом мала: событие, ужасающее с бытовой точки зрения, в глобальном масштабе не будет выглядеть слишком значимым на фоне процессов, в которые втянуты десятки и сотни миллионов людей, и поэтому я не стал бы выдвигать элемент "мести Западу" на первое место.

Теракт, который, будь Запад силён, привёл бы лишь к неизмеримо более сильному ответному удару, как это не раз бывало раньше, теперь воспринимается как доказательство слабости, невозможности по-прежнему заставлять мир играть по своим правилам, начинающегося развала сложившейся системы мирового господства. При этом система по-прежнему жива и сохраняет известную мощь, поэтому естественная реакция на вызов и угрозу потери авторитета - пустить эту мощь в дело. Предчувствуя смерть, система идёт в последний бой - и на первых порах этот бой, несомненно, будет для неё успешен. Агрессивные войны получат оправдание и сколь угодно большое финансирование, мощь армий на первых порах обеспечит успехи. Во внутренней политике под предлогом "сплотимся против врага" правительство получит карт-бланш и использует его для проведения самых реакционных мер, предоставив крупному капиталу абсолтно всё, что он возжелает. Тем самым и без того сильнейшие внешние и внутренние противоречия обострятся до предела - а значит тем скорее придут к неизбежному краху. Чем больше страна увязнет в долгой, дорогой и кровавой войне и чем наглее будут буржуи дома, тем сильнее будет последующий взрыв.

Касается это не только Франции. Уже сейчас к ней могут присоединиться Англия, Италия или Испания - у них, правда, никого не убивали, но проблемы те же, а значит нельзя терять шанс заглушить их тем же способом. В дальнейшем же стоит ожидать распространения политики "закрутить гайки, чтобы удержать ускользающее господство" и на другие страны капиталистического центра.

Новости

На одной из фотографий, которую приводит издание, видны три девушки, которые позируют на территории военной базы. Две из них одеты в военную форму. Девушки стоят спиной к камере и демонстрируют ягодицы и нижнее белье. Еще одна девушка на фотографии раздета до трусов и бюстгальтера. Лица девушек на фотографии распознать невозможно.

В руководстве ЦАХАЛа сочли поведение девушек неприемлемым и вынесли им дисциплинарное наказание. Как именно были опознаны и привлечены к ответственности военнослужащие, не уточняется.

Болд мой. Процедура опознания да, любопытная.

Парламент Хорватии 13 марта одобрил вывод сотни своих миротворцев с Голанских высот, где под эгидой ООН они патрулируют демилитаризованную зону между Израилем и Сирией, сообщает Associated Press. <...>

Загреб задумался о выводе своих миротворцев с Голанских высот еще в конце февраля, когда газета The New York Times написала, что Саудовская Аравия закупила и передала сирийским повстанцам значительное количество хорватского оружия. Эта публикация, по мнению руководства Хорватии, поставила миротворцев в опасную ситуацию. <...>

Ранее о выводе своих миротворцев из демилитаризованной зоны объявили Австрия и Япония. Индийское правительство также рассматривает возможность последовать этому примеру.

Аааааа, ужас-ужас-ужас! Как мы можем творить мир, если там война?! Там убить могут, мы не за этим шли в армию!

Как только свет увидел новый шедевр депутатского творчества, незамедлительно всплыло смешное:

Mayer Brown (фирма, где трудится сын Мизулиной) продвигает брачное равноправие и спонсирует ЛГБТ-мероприятия.

 Ну и развод Путина в ту же степь. Вот как ни духоподъёмная инициатива державных мужей, так сразу компромат лезет; кстати, примерно в одно время с праведным негодованием Якунина всплыла и история о его даче. Сидят небось дни и ночи Госдеп на пару с педофильским лобби и сочиняют клевету гнусную, стрямясь подорвать духовные скрепы.

И ещё по мелочи:

Комиссия по рассекречиванию архивов, работавшая после падения режима Тодора Живкова, показала, что до 10 процентов чиновников и предпринимателей посткоммунистической Болгарии входили в число сотрудников и осведомителей ДС.

Самым зажиточным среди членов правительства оказался министр иностранных дел Лоран Фабиус, который оценил свое состояние в 6 миллионов евро. Большая часть этой суммы (3,9 миллиона евро) пришлась на недвижимость в Париже и окрестностях.

Чуть менее богатой является Мишель Делоне, министр по делам пожилых. Она владеет имуществом на сумму в 5,6 миллиона евро. Что касается премьера Эро, то его состояние равно 1,55 миллиона евро.

В то же время, многие министры указали куда более скромные объемы активов. При этом следует учитывать, что ни один из членов правительства не был обязан указывать состояние своего супруга или иных ближайших родственников.

В прошлом году о своем состоянии отчитался сам Олланд, который сообщил, что владеет имуществом на 1,17 миллиона евро.

Робеспьер великолепен

Обмазался его речью о казни короля - винрар лютейший, всё, что говорили Маркс-Энгельс-Ленин о  революционном прагматизме, у Робеспьера ужу сказано в блестящей форме. Конечно, у марксистов есть то громадное преимущество, что они говорят о классовых противоречиях, а Робеспьер - об абстрактном "народ vs. тираны", но когда стороны конфликта зафиксированы, логика действий универсальна.

В процессе, разумеется, была размазана дешёвая демагогия судебного формализма и лживого гуманизма:

Мы ссылаемся на формальности потому, что у нас нет принципов; мы хвастаемся чуткостью потому, что нам не хватает энергии; мы кичимся ложной гуманностью потому, что чувство истинной человечности нам чуждо; мы благоговеем перед тенью короля потому, что не умеем уважать народ; мы испытываем нежные чувства к угнетателям потому, что к угнетенным относимся бессердечно.

и вполне логично развита тема смертной казни, против которой Робеспьер, как известно, на ранних этапах революции выступал:

Что касается меня, я ненавижу смертную казнь, которую расточают ваши законы, и я не испытываю в отношении Людовика ни любви, ни ненависти: я ненавижу лишь его злодеяния. Я обратился с требованием об отмене смертной казни к Собранию, которое вы все еще называете учредительным, и не моя вина, что основные положения разума были восприняты этим Собранием как нравственные и политические ереси. Но если вам никогда не приходило в голову опротестовать эти законы, чтобы смягчить участь стольких несчастных, в преступлениях которых виновато скорее правительство, чем они сами, что заставляет вас вспомнить об этом лишь тогда, когда речь идет о защите величайшего из преступников? Вы просите сделать исключение и не применять смертную казнь в отношении того динственного,' кто может служить ей оправданием? 

Да, смертная казнь, как правило, преступление, по той лишь причине, что, исходя из незыблемых основ природы, она может быть оправдана только в тех случаях, когда она необходима для безопасности лиц или общества. Общественная безопасность, однако, никогда не требовала применения смертной казни в отношении обычных преступлений, потому что общество всегда может предупредить их другими средствами и лишить преступника возможности ему вредить. Король, свергнутый с престола, и революция, далеко еще не упроченная законами; король, одно имя которого навлекает на встревоженную нацию бедствие войны,— ни тюрьма, ни изгнание не могут сделать его существование безопасным для народного благополучия; и лишь характер его преступлений является причиной этого жестокого, допускаемого правосудием исключения из обычных законов. Я с сожалением произношу эту роковую истину... Но Людовик должен умереть, чтобы здравствовало отечество. Если бы народ наш был кротким, свободным, если бы он пользовался уважением как у себя в стране, так и за рубежом, тогда бы можно было прислушаться к тем, кто советует вам проявить великодушие. Но народ, у которого после стольких жертв и стольких сражений до сих пор оспаривают его свободу, законы которого неумолимы лишь к беднякам, и в среде которого преступления тирании служат предметом для публичного обсуждения — этот народ должен стремиться к отмщению.

Текст я копипастил из дежавюшки, в интернетах есть тут.

Королевские нравы

Википедия доставляет грязные подробности:

Before his accession to the throne of France, he was known as Louis of Orléans and was compelled to be married to his handicapped and sterile cousin Joan by his uncle, king Louis XI. By doing so, Louis XI hoped to extinguish the Orléans cadet branch of the House of Valois.

Louis (much to the horror of his wife) claimed that she was physically malformed, providing a rich variety of detail precisely how, and that he had therefore been unable to consummate the marriage. Joan, unsurprisingly, fought this uncertain charge fiercely, producing witnesses to Louis's boast of having "mounted my wife three or four times during the night." Louis also claimed that his sexual performance had been inhibited by witchcraft. Joan responded by asking how he was able to know what it was like to try to make love to her.

Нравы королей влюблённых тоже были довольно своеобразны:

Amongst the various gifts were a palace, villages, additional money for jewels and her servants and the property of all the Jews in Burgundy, which he gave Joan in 1318.